Олег Дмитриев. Авторское чувство: тревога и надежда
Беседу ведёт Анна Коваленко
                                                                          // Петербургский театральный журнал №1 [63], 2011 г.

Олег, вы создатель Авторского театра, его художественный руководитель. Скажите, что побудило вас создать именно такой театр и именно сейчас?

Вероятно, опыт жизни в профессии. Я двадцать лет служу в МДТ-Театре Европы под руководством моего учителя Л.А.Додина. За эти годы набралось что-то и в актерском опыте, и в режиссерском, а в целом, - в человеческом. МДТ - это огромное и необыкновенно талантливое предприятие, в котором много творческих течений. Как и в любом мощном начинании, быть в одном  из множества этих течений - здорово, и быть нитью в узоре ковра, особенно, если это талантливый узор, -  большое счастье. Но. В этом качестве не всегда удается сделать то, что для тебя сейчас самое важное и без чего ты сейчас не можешь обойтись. Если ты хочешь срочно, лично и адекватно  времени выразить то, что для тебя сейчас самое главное, - надо затевать что-то свое. К 2008 году такое желание-необходимость созрело окончательно. Надо было делать свой маленький театр. И я обратился к Елене Седовой с безумным предложением.  В   тот    момент    Елена   была    директором  антрепризы "Творческий проект Алексея Девотченко" и продюсировала там спектакль "De profundis. <Послание с Того Света>" по произведениям О.Уайльда, на который я был приглашён в качестве режиссёра.  Теперь Елена Седова - директор Авторского театра, и вот уже третий сезон Авторский театр пока еще "на плаву".

Вы ученик Л.А.Додина. В чем специфика его школы?

Если воспользоваться определением "специфика", то школа Льва Абрамовича, на мой взгляд, специфична лишь тем, что она сугубо авторская. Школа Льва Додина, как я её понимаю, - совершенно естественное отражение личности Льва Абрамовича, как человека и художника. И самый важный критерий знания, который воспитывается в этой школе, - это непременная физиологически развитая потребность вглядываться в жизнь, обнаруживать жизнь, исследовать жизнь. В нашей школе не учат и не учатся театру. Какая бы ни оказывалась в работе грандиозная проза или пьеса, она воспринимается, прежде всего, как история жизни живых людей. Не как повод к постановке или драматическому анализу роли, не как факт литературы, не как хитросплетение идей или коллизия характеров персонажей, но как, если угодно, "случай из жизни". Именно эта инстинктивно развитая потребность видеть, ощущать за любыми литературными или сценическими построениями простые или очень сложные, но всегда точные, конкретные, настоящие чувства и мысли живых людей в настоящих ситуациях жизни - и есть, на мой взгляд, суть профессии, как мы учимся ей в школе Льва Абрамовича. Потому для нас главным критерием "хорошо или плохо" всегда остаётся простое, но часто крайне трудно достижимое "живое". Для выработки этого художественного мировоззрения в школе Льва Додина сочинена  многосоставная изощрённая методика. Но сейчас речь, видимо, всё-таки о неком базовом принципе. Именно художественный инстинкт "живого" в самых сложных, в самых изысканных сценических построениях, наверное, и есть та "специфика", ради которой ученики школы Льва Додина приходят в профессию и остаются в ней на годы, потому что такая школа не бывает оконченной.

В спектаклях "Чевенгур" и "Жизнь и судьба" вы выступали в качестве и ассистента режиссёра, и актёра. Работа в этих постановках позволяет вам лично высказываться, или же вы являетесь "проводником" мыслей режиссера?

Здесь и то, и другое. Все, что делается в МДТ - это авторское творчество. Автор-лидер, разумеется, - Лев Додин, но каждый артист вполне является автором своей роли и автором личного высказывания. Так, собственно, строятся и живут все спектакли Льва Абрамовича. Часто это многонаселенный ансамбль, но ансамбль соавторов. Это очень важно. В МДТ у меня всегда была и есть возможность личного индивидуального авторского высказывания, разумеется, в русле того целого, которое предлагает Додин. К счастью, у меня есть опыт таких спектаклей, как "Gaudeamus", "Клаустрофобия", "Чевенгур", "Бесы", "Жизнь и судьба". Все они вместе - некая единая линия, попытка осмысления того, что случилось с нами, советскими людьми, и с нашей страной в ХХ веке, что трансформировалось в нас на протяжении семидесяти лет советской диктатуры, обратима ли эта трансформация, насколько она обесчеловечила нас? Возможно ли возрождение человека в самом себе? Собственно, попытка ответить на вопрос, обратим ли процесс уродования человека, - и есть суть наших поисков сейчас в Авторском театре, где сочиняется и уже завершается триптих "Мы живем, под собою не чуя страны…".  Открывая театр, мы начали с самой главной для нас сейчас темы: что с нами случилось, и что делать дальше с генетическим наследством советской эпохи? Как сделать так, чтобы "ген советскости" в себе растворить? Как видите, преемственность темы по отношению к тому, чем я жил и живу в МДТ много лет, очевидна. И понятие авторства или "авторского чувства" для меня в профессии тоже вполне генетическое. Поэтому  именно такое название и получил Авторский театр, во внутренней идеологии которого главное - это опора как раз на "авторское чувство". Например, двухчасовые монологи Галины Филимоновой в спектакле "Мандельштама нет" и Сергея Козырева в спектакле "Ночной дозор" внутренне мотивированы авторским "про что", личным "не могу молчать" всех соавторов этих спектаклей.

Следовательно, вы стремитесь, чтобы исповедальность и публицистичность были  основным свойством артистов Авторского театра? Это наиболее удобная форма личностного высказывания?

Это наиболее неудобная форма высказывания, потому что требует от человека максимальной искренности и максимальной бескомпромиссности по отношению к самому себе. Она требует суда совести над самим собой, именно потому это всегда очень неудобно. Но. Если мерить театр категориями "удобно-неудобно", то придется ставить "Несколько человек в одной пижаме" или что-нибудь в этом роде. Это будет удобно, потому что ничего тайного, скрытого, опасного, болезненного открывать в самом себе нужды не будет. Творчество и театр вообще - это самопознание, и, прежде всего,- с теневой стороны. Невозможно быть собой довольным - ничего не получится. Можно только испытывать непрерывную тревогу оттого, что ты этого еще не можешь, в том нехорош, а вот в этом - нехорош безнадежно. Попытка такого самопостижения провоцирует использовать исповедальные формы, которые, в целом,  как раз и можно определить тезой Льва Толстого: "Не могу молчать!". Вне этого, мне кажется, не стоит затевать театр. Если у тебя нет этого "про что", - ничего не выйдет.

Раз уж мы заговорили о моноформах и исповедальности, скажите, что было самым трудным в работе над  спектаклем "Мандельштама нет"?

Самое трудное было вскрыть тему. До сих пор, многие из тех, кто смотрит спектакль, не вполне готовы поверить в то, что мы именно эту тему вскрываем. Существует общепринятая точка зрения, что Н. Я. Мандельштам написала книги воспоминаний, которые полны желчи и несправедливого подчас гнева. Что она подвергает осуждению людей, которые этого не заслуживают, разбрасывая  горькие упреки в адрес тех, кто на самом деле поддерживал ее в тяжкие годы арестов Мандельштама и после его гибели… Говорят, что это книга "обличений". Это абсолютная неправда. Это самый поверхностный слой восприятия, который лишает подлинного зрения. Понять, что книги Н.Я. Мандельштам - это книги покаянные,  книги предъявленного самой себе счета, очень трудно. Она пишет, будучи уже весьма пожилой женщиной, когда можно было уже и не писать. Ей достаточно было бы публикации творческого наследия Мандельштама, которое она сохранила в своей памяти, заучив наизусть. Она могла бы не прикасаться больше к незажившим ранам… Но, видимо, не могла… Про публикацию хвалебной "Оды" Мандельштама, написанной в адрес Сталина, Надежда Яковлевна говорит, что если бы уничтожила её, как просил Мандельштам, то правда была бы неполной. Требование полной правды от самой себя, правды обо всем и обо всех - вот послание ее книг, ее попытка покаяния. "Много ли среди нас людей способных назвать истинный грех эпохи и призвать себя и всех к покаянию?", - спрашивает Надежда Мандельштам… Спрашивает саму себя! Для того чтобы задать самим себе такой вопрос на театре, от первого лица, нам, разумеется, необходимо было многое изучить. А самое главное - поверить в возможность хотя бы толики подобного личного покаяния. Необходимо было спроецировать ту mea kulpa - личную вину, о которой говорит Надежда Яковлевна, на себя, и понять - какова же наша собственная вина - советских людей гораздо меньшего масштаба, чем Осип и Надежда Мандельштамы. Это чувство вины мы и пытались возбудить в себе, довериться этому возникающему предчувствию возможности покаяния и на этом строили свой спектакль. Это было и остаётся самым трудным. Над этим и продолжаем трудиться до сих пор.

Кто является партнером актера в моноспектакле?

Я рискую выразиться слишком высокопарно, но, видимо, придётся, иначе смысл будет неточным. Главный партнёр артиста-художника-автора в моноспектакле - это его совесть. Непокой этой духовной, душевной, главной составляющей человека и диктует артисту потребность высказаться в такой концентрировано исповедальной форме, как моноспектакль. Дальше от языка и формы спектакля зависит, как распределятся внешние объекты или "адресаты" того послания, которое на наших глазах формирует артист. Это и неизвестные до поры до времени, но живущие в воображении артиста участники истории, которую артист рассказывает, и, порой, - сами зрители, к которым "с открытым забралом", напрямую может обращаться артист в моноспектакле, словно бы нарушая условную границу между сценой и залом (если она вообще есть)… Но главная мотивация высказаться в моноспектакле - это то, что болит. На мой взгляд, болит всегда, и прежде всего, совесть…

Олег, насколько я знаю, это была первая моноработа для Г.И. Филимоновой?

Да, для Галины Ивановны это была первая моно-работа, для Авторского театра это - первый спектакль, и мы сыграли  премьеру 27 декабря 2008 года, в день 70-десятилетия со дня смерти Мандельштама. Хотя точная дата его смерти не установлена и не будет установлена, видимо, уже никогда. Как говорит Надежда Яковлевна, а Галина Ивановна вслед за ней: "Никто ничего не знает. Никто ничего не узнает... Скоро все порастет травой"… Не дать этому случиться - одна из мотиваций того, что мы делаем.

А почему на роль Надежды Мандельштам вы выбрали именно Г.И.Филимонову?

Моим режиссерским дебютом в 2004 году на Камерной сцене МТД, стал спектакль по пьесе Ф.Г.Лорки "Любовь дона Перлимплина", там сыграла  Г. И. Филимонова. В спектакле заняты всего пятеро участников. Каждый из них заметен. Но было ясно, что художественный потенциал Галины Ивановны, ее артистические возможности и человеческая сущность, ее энергия, темперамент и опыт жизни достойны большего ролевого пространства. Тогда я пообещал самому себе и Галине Ивановне, что когда-нибудь сочиню для нее большую роль, и, спустя четыре  года,  предложил ей двухчасовой монолог. Конечно, сначала она жутко испугалась ответственности перед масштабом и объемом работы, поскольку, как минимум, два тома нужно было знать от корки до корки. А срок мы себе поставили - два месяца. Но, тем не менее, Галина Ивановна проделала  этот большой труд, и вот уже почти три года мы продолжаем поиски, репетируя и играя  спектакль.

Олег, молодые люди не много знают и помнят об эпохе "сталинизма". Как вам кажется, могут ли они в полной мере понять и прочувствовать спектакль?

Мы действительно адресуем послание спектакля прежде всего сегодняшним двадцатилетним или даже тем, кто моложе. Людям моего поколения, сорокалетним, а уж старше и говорить нечего, не нужно объяснять, кто такой, например, Бухарин. Но молодым людям это объяснять необходимо, потому что они наследники исторической памяти, и они носители проекции этой исторической памяти в будущее. Они отвечают за будущее, так же, как и мы. Но, мы хоть что-то еще помним. А юные наши зрители чаще - нет. И не по своей вине: болевой шок, который пережили их родители, провоцировал желание больше никогда об этом не заговаривать. А это ошибка. Н.Я. Мандельштам говорит, что надо иметь мужество и совесть подводить итоги, но люди идут в будущее, не осознав своего прошлого. Это может привести к тому, что наше недавнее прошлое повторится, только с  удесятеренной силой. И сегодняшним двадцатилетним необходимо помочь пробудить в себе болезненную память о дедушках и бабушках, чтобы ощутить их боль как свою. Это первый шаг к выработке духовного иммунитета против страха перед узаконенным насилием. А понимают они или не понимают… Видите ли, увы, не всегда количество жертв, внесенных в мартиролог, может потрясти воображение. А вот секунда живой человеческой боли может заставить человека испытать шок, или, по крайней мере, дать возможность ахнуть от сочувствия к людям, которые испытывали боль и ужас. И пусть даже сегодняшние двадцатилетние не целиком поймут фабулу и время, о котором мы говорим в спектакле, но при этом испытают одну-две-три секунды сострадания. Тогда я уверен, что они уйдут после спектакля навсегда изменившимися. К лучшему.

Вы заговорили о сострадании. Весь триптих не только о политических и социальных проблемах тех дней и дней сегодняшних. Он о человеке и его душе. Как  жить людям, утратившим свою душу? Стоит ли жалеть их, уметь им сострадать?

Это правда, мы пытаемся заниматься проблемами деформации, которой подверглось самое существо человека - совесть. Наша страна и наши родители пережили время, когда жить не стоит. Но, мы не говорим об уничтожении духовной жизни вообще, об уничтожительном государственном аппарате вообще. Мы в моно- или в дуэтной форме стараемся исследовать, разглядеть, познать душевное устройство конкретных людей - самих себя. Г.Филимонова играет Надежду Мандельштам про саму себя, С.Козырев в "Ночном дозоре" играет Полуболотова про самого себя, Станислав Никольский, играющий его внука Андрюшу, - то же самое.

Внук Полуболотова  - это молодое поколение.

Не обязательно так буквально. Но тема "Ночного дозора", действительно, - вопрос наследственности и преемственности поколений. Исследование деформации души, духовной мутации, если угодно, происходящей в человеке, под давлением государственного насилия и передача этой мутации по наследству - для нас принципиально важная тема… А заслуживает ли жалости "профессиональный вертухай" Полуболотов? Всякий человек достоин сострадания, и мы, конечно, подчиняем свои поиски этому категорическому императиву. Но. Если Н.Я.Мандельштам вызывает наше безусловное сострадание и соучастие, то с Полуболотовым  гораздо сложнее, потому что он - преступник, бандит, только государственно-оправданный. Путаница между его государственным оправданием и его нечистой совестью, которую он сам в себе ощущает, но пытается заглушить, создает очень непростой контекст. Спектакль "Ночной дозор"  заставляет во многом разбираться, ориентироваться.  Трудно сочувствовать Полуболотову, потому что это жестокий и во многом извращенный человек. Однако на протяжении той исповеди, которой он разражается на наших глазах, в нем порой открывается иная сторона, человеческая. Мы видим, что он мог бы не быть таким, если бы не был "осенен дланью" советской власти. Порой мне становится жаль его до слез, хотя я его… ненавижу. И мы не пытаемся вынести некий "вердикт". Пытаемся лишь дать почувствовать, что смотрение спектакля, как и его делание, - это работа. Это процесс. Нельзя, выйдя после спектакля "Мандельштама нет" или "Ночного дозора", сказать: вот, теперь я понял, как надо, а как не надо. Не получится. Мы  задаем некий вектор размышлений и внутренней работы "на потом", и еще раз "на потом". Задаем, в первую очередь, самим себе. И если это передается зрителям, то какая-то часть нашей работы совершена не без смысла.

Во время репетиций третьего спектакля "Зачарованные смертью" по книге С.Алексиевич "Время "second-hand". Конец красного человека", вы устраиваете публичные читки. Для чего это необходимо?

Публичные читки - это своего рода репетиционное приспособление. С.Алексиевич пишет совершенно особую прозу - художественно-документальную. Она ездит по стране, собирает документальные свидетельства людей о быте и бытие человека в советскую эпоху, записывает их на  диктофон, затем собирает эти человеческие голоса в книги. То, в чем человек признается крайне редко или никогда не признается своему собеседнику или даже себе - эпизоды максимальной концентрации боли, горя, отчаяния, самые страшные в жизни события - словом, все то, что хочется вычеркнуть из памяти, Светлана Александровна из людей "вынимает", тем самым отчасти освобождая их от боли, неразрешенных страхов. В 1993 году вышла книга "Зачарованные смертью", которая и даст название третьей части нашего триптиха. Это собрание монологов потенциальных самоубийц, людей, пытавшихся покончить с собой, будучи не в силах пережить крах советской эпохи. Новая книга С.Алексиевич "Время "second-hand". Конец красного человека", которая пишется сейчас, станет продолжением, развитием и переосмыслением "Зачарованных смертью". Как вы понимаете, для того, чтобы осуществить такого рода прозу на театре, от нас потребуется совершенно особая мера достоверности. Это словно бы совсем не театр, совсем иная интонация разговора и чувствования, иные средства выражения смысла, которые мы, возможно, еще не открыли в себе. Для поиска языка и интонации, граничащих с документальностью, и потребовалась такая форма, как публичная читка. Занимаясь с артистами, разбирая материал, я почувствовал, что необходимо самому на себе проверить, как это должно звучать. Можно было проверить в узком кругу артистов, что мы и делали неоднократно. Но все-таки подлинная проверка достоверности - это встреча с незнакомыми людьми, со зрителями. И тут одно из двух - поверят или не поверят. Пока сам для себя этого не понял, мне казалось, что я не имею права вести дальше артистов. Не знаю, хорошо это или плохо, правильно мы делаем или нет, и что, в конце концов, получится, но инструмент публичной читки оказался мощным подспорьем в репетициях. И порой после читок я получаю отклики, от которых замирает сердце. Это даёт энергию. Я понимаю, что люди слышат "про что", а это для нас самое важное. Как будет развиваться работа дальше - покажет время, но пока репетиции и читки продолжаются.

А почему  первый спектакль триптиха именно о Мандельштаме? Ведь понятно, что кроме него, были и другие жертвы режима?

Думаю, Осип Эмильевич Мандельштам особенно сконцентрировал на себе и принял силовой удар диктатуры. Из всех тогдашних поэтов, из всех инакомыслящих и пытавшихся заниматься свободным художественным творчеством, Мандельштам был настолько своеобычен, что естественно предположить - концентрация усилий по его подчинению, ломке должна была быть исключительной. Не случайно в "обработке" Мандельштама принял участие лично Сталин. Государству нужна была именно душа Мандельштама. Хроника такой изощрённо бесчеловечной травли даёт возможность отследить архетипические черты теории и практики советского тоталитаризма. Надежда Мандельштам и зафиксировала это исследование в своей первой книге. Не знаю, скольких сердечных приступов ей это стоило… Когда такая, совершенно инакая личность, как Мандельштам, сталкивается с государством, которое отрицает всякую инакость, возникает предельно обостренная форма столкновения. Она демонстрирует нам способы уничтожения государством личности настолько выпукло, что не вздрогнуть, не задуматься можно лишь будучи в глубокой моральной коме.

А как вы считаете, возвращаемся ли мы в то время, о котором идет речь в спектаклях?..

Я с огромной тревогой чувствую, что мы соскальзываем обратно. Это можно подтвердить и пропагандой государственных СМИ, вновь скандирующих слегка перефразированные тоталитаристские лозунги "национальной идеи", "суверенной демократии", "фальсификации истории". Это вновь проступает и в людях. Я опять вижу агрессивность и скукоженность лиц, опять вижу оловянные глаза и натыкаюсь в метро на выставленные в стороны локти… На мой взгляд, всё это родовые признаки того времени, когда понятие "жизнь" было подменено понятием "выживание". Советского времени. Как тут не предположить, что навыки бесчеловечия, выработанные в нас сталинской системой, передались по наследству через полвека?.. У нас, по сути, никакой другой модели государства, кроме сталинской, выработано не было. В чем манкость этой модели? Заслугам того преступного государства приписывается "особенная гордость" советского человека. Первыми в космос полетели, танки клепали лучшие в мире, ядерными боеголовками грозили всей планете … Нынешнее государство никакой "собственной гордости" возбудить не сумело. Потому предприняло активную попытку вернуться к "нашим вечным ценностям". А они у нас сугубо сталинистские. Мы дышать не можем ровно без "культа личности". Модель общества, в котором все - одинаковые ничтожества перед лицом вождя, строго взирающего с портрета, такая до боли родная, что слёзы умиления катятся по лицам новейших свинарок и пастухов на крупном плане по всем гостелеканалам страны. Быть "государственным зомби" для нас всё ещё гораздо естественнее, чем быть человеком.

То есть вы хотите сказать, что государство выбирает движение назад?

Правильнее было бы сказать, что мы снова испытываем облегчение от того, что за нас, как всегда, выбирают, а мы, как всегда, ни за что не отвечаем. Равнодушие - вторая важнейшая составляющая сегодняшнего человека в нашей стране. Равнодушие и агрессивность - две уравновешенные половины деформированной личности. Так  уже много веков у нас. Но, в особенности, конечно, эти свойства были выработаны в советскую эпоху. В деформировании человека советское тоталитарное государство достигло небывалого успеха. И мне кажется, что с нами сейчас вновь или по-прежнему происходит нечто крайне опасное, а мы стараемся этого не замечать. Например,  - отказываясь от исторической памяти. Её утрата обернется тем, что мы снова будем жить при следующей тирании и не заметим этого.

В таком случае, мой вопрос будет звучать так: какой путь выбирает Авторский театр?

Сейчас для нас главное - завершить триптих "Мы живем, под собою не чуя страны", третий спектакль которого - "Зачарованные смертью" - будет заряжен не только и не столько нашими тревогами, сколько надеждой на то, что и покаяние возможно, и мутации ХХ века, свершившиеся в нас, обратимы. Затем планируем начать большую работу над Достоевским, пока не буду говорить, над какой книгой. Наконец, хочется, давно и постоянно хочется, прожить историю о любви. Это обязательно.
главная страница
сотрудничество контакты
гостевая книга карта сайта
спектакли
афиша
новости
библиотека
Санкт-Петербург
© Авторский театр -  2009