Олег Дмитриев. Территория Человечности.
Беседу ведёт Елена Кудрявцева (ИД "КоммерсантЪ")
// Сайт "Эхо Москвы в Петербурге". 7 мая 2011 г.
Дайте, пожалуйста, Ваше определение «советского человека» как антропологического типа - какие черты ему присущи, что было главным в его формировании, почему этот тип столь живуч?
Вы задаёте вопрос, на который невозможно ответить в интервью. Он большой, сложный. Попытки ответа на этот вопрос содержат книга Гроссмана «Жизнь и судьба», книги Солженицына, Шаламова (особенно его стихи), книги Надежды Мандельштам, Евгении Гинзбург, Бернхарда Шлинка…
Но всё же попытаться не ответить, а лично задаться этим вопросом стоит, поскольку смысл в том именно, чтобы каждый из нас - советских людей - искал ответ на подобный вопрос лично. Для того и нужны все честные книги со всей сосредоточенной в них личной болью. Стало быть, ответ у меня не получится новым. Но, если выйдет, будет личным. То есть придётся говорить про самого себя, что мы и стараемся по мере сил делать на театре.
Думаю, что существо советского человека, как антропологического типа, это его заведомая искусственность. Видовое отличительное свойство Человека - это человечность. В латинском изложении - гуманизм. Убийственное «завоевание» советской диктатуры, в частности, проявилось в том, что базовое, корневое, видовое свойство человечества было подвергнуто остракизму, осуждению. Так родилось ругательное словосочетание «абстрактный гуманизм», за приверженность которому, например, запрещали многие спектакли моего учителя Льва Абрамовича Додина. Приходили советские начальники и задавали простой грубый вопрос: «Кому сочувствует театр в Ваших спектаклях?» Когда выяснялось, что театр сочувствует Человеку, независимо от его «анкеты», спектакль становился «неподцензурен». Это итог подмены, совершённой режимом советизма в Человеке, выработавшей в человеке советском потребность извратиться, отказавшись от понятия Человечность. Разумеется, практика переработки Человека в человека советского опиралась на могучую теорию, в которой есть свои пункты или категории подмен. Ренессансный Человек, каким открыла его эпоха Возрождения, обладал видовыми свойствами, над которыми последовательно работала в России в ХХ веке «маркистско-ленинская лаборатория» посредством неслыханно развитой карательной системы ЧК-ВЧК-ГПУ-НКВД-МГБ-ГБ. Свобода выбора была подменена верностью «марксистско-ленинской теории», совесть - «классовым чутьём», сострадание - «ненавистью к внешним и внутренним врагам социализма». Несогласных с подобной подменой превращали в «лагерную пыль» в масштабах, и не снившихся режиму Гитлера. Страх государственной кары (то есть уничтожения) за то, что не хочешь превращаться в советского человека, стал составом крови людей, которых советская диктатура производила на свет. Этот страх произвольной смерти от руки государства, в свою очередь, подменил страх смерти естественной, по природе присущий Человеку. Так и возник человек-мутант - советский человек, новые видовые свойства которого - бессовестность, безличие, утрата чувства собственного достоинства и атрофия сострадания. Так возник некий «гомункул» в фаустианском смысле слова - человек бесчеловечный, антигуманный. И эта искусственная модель человекоподобного существа, не являющегося вполне человеком, закрепилась в генотипе, который, как мне кажется, мы унаследовали и продолжаем передавать своим потомкам. А живуч он именно потому, что страх, как некий «генетический цемент», не изжит, а утоплен глубоко в подсознании даже тех сегодняшних мальчишек и девчонок, которым, ни бабушки-дедушки, ни мамы-папы ничего не рассказали про то, как уродовали человека, как готов был изуродоваться человек на протяжении более семи десятилетий в нашей стране.
Каждый тоталитарный режим начинает с того, что строит себе «нового человека» - без корней. Можете ли вы привести примеры из своей жизни, чтобы проиллюстрировать эту оторванность от собственных корней. Как ведут себя подобные люди, попав в театр? Что они привносят в культуру?
Конечно, про себя говорить труднее всего. Но всё, что выше сказал, - про себя. А уж раз начал… Помню какую-то партконференцию, или что-то в этом роде в Доме пионеров и школьников Фрунзенского района Ленинграда. Будучи пионерским активистом, ну, и, видимо, как-то научившись читать вслух стихи, я произносил с трибуны этого съезда-конференции, или что там было, такие слова:
За свет звезды кремлёвской негасимой,
За солнечные зори над страной
Любимой нашей Родине спасибо,
Спасибо нашей партии родной.
Мне было тогда, кажется, лет десять-одиннадцать, да, Брежнев ещё не умер, значит не больше одиннадцати. Ахматова сказала - приблизительная цитата: «Кто однажды проглотит суррогат - навсегда отравлен». Она имела в виду скверные стихи. А я-то теперь понимаю, что однажды «проглотил» не просто скверные стихи, но лживые стихи, гадкие… И, конечно, права Анна Андреевна Ахматова, я навсегда отравился. По крайней мере, раз до сих пор эти вирши сидят в памяти…
Моя бабушка служила в НКВД с 37-го по 53-й год. Её мама, моя прабабушка, была домоуправом. В 30-х это была такая должность, за которую стоило держаться, как, впрочем, и теперь. Бабушка моя поступила в 36-м в Центральное театральное училище, в Мастерскую Б.М.Сушкевича, успела отучиться там год. В стране полным ходом шла подготовка к тому, что теперь мы привычно безлично называем «большим террором». НКВД требовались «новые кадры». Начался спецнабор. Бабушка была комсомолкой и «вузовкой». Среди этого «контингента» прежде всего и проводился набор. Бабушке сказали: «Хочешь, чтобы твоя мама - дочь потомственного «кулака» - умерла своей смертью?.. Иди в органы…» Я не знаю, был ли у бабушки выбор. Сомневаюсь, что был. И бабушка дослужилась в НКВД до чина капитана. Никогда в нашей семье ничего не было об этом известно. Мама молчала, а у меня до поры, до времени не возникало точных простых вопросов. Только когда бабушка уже слегла (перелом шейки бедра), и у неё почернели пальцы от свинца газет, которые она читала ежедневно и непременно; только когда она перестала читать газеты, увидев по телевизору трансляции Первого съезда народных депутатов под руководством Горбачёва, услышала слова Сахарова, услышала гадкие аплодисменты, заглушавшие слова Андрея Дмитриевича, бабушка позвала меня и рассказала то, что я Вам уже сказал. И ещё историю про тётю Нину - соседку по коммуналке на Поварском, где до 68-го жила моя семья. Тётю Нину - балерину Кировского театра - обвинили, как члена семьи врага народа. Бабушка вела её дело. И (частично эта история войдёт в новый спектакль Авторского театра по книге Светланы Алексиевич) перекладывала папку тёти Нины всё время вниз огромной стопки «дел», рискуя, что начальник это обнаружит. В то время шли «чистки». Ежова сменил Берия, была неразбериха с бумагами. В итоге, получилось сделать так, что тётю Нину отправили не на Колыму, а в Салехард, в ссылку. Но и оттуда она вернулась с размягчением мозга и вскоре умерла. Всего этого я никогда не узнал бы, если бы не последняя странная воля моей бабушки - рассказать. Она умерла через две недели после этого разговора. Моя мама - дочь моей бабушки - ничего этого не знала. В семье эта тема была табуирована. И я маме не успел рассказать. Уже учился в Театральном институте, дома бывал редко. Потом начались гастроли с первым, ещё курсовым, спектаклем «Gaudeamus». В то время, когда летел из Сеула домой, мама умерла. Так и не успел рассказать ей то, чего она, думаю, не хотела бы узнать…
Я не знаю, способен ли что-нибудь привнести в культуру, в безусловную, превосходящую все остальные слои бытия значимость которой я верю свято. Может, вот это моё неразрешимое чувство вины. За себя, маму, бабушку… Потому, вероятно, так и веду себя на театре. Очень осторожно скажу: я верю в возможность покаяния. Это слишком пышно звучит и почти невозможно сделать. Но пытаться, кажется, надо.
Расскажите, пожалуйста, как лично вы пришли к выбору подобной темы для спектакля? Встречали ли противодействие или непонимание?
Постепенно так и вышло, что тема, о которой мы сейчас говорим, оформилась строкой Осипа Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны…» Мысли, что сейчас пытаюсь формулировать, к 2008 году собрались в некую «критическую массу». Тогда и потребовалось затеять Авторский театр. И не было уже вопроса, с чего его начать. Тема оказалась органической, то есть такой, с которой и молча жить невозможно, и, начав говорить, уже не остановиться… Потому, вероятно, мы, начав с одного спектакля - «Мандельштама нет» - почувствовали, что высказаться хоть чуть-чуть про свои тревоги сможем не меньше, чем в триптихе. И возникла его вторая часть - «Ночной дозор». А теперь вот уже почти год не даёт покоя финальная часть по книге Светланы Алексиевич. Особенность этой последней части триптиха в том, что мы сочиняем спектакль одновременно с тем, как Светлана Александровна Алексиевич создаёт свою новую книгу.
Конечно, мы сталкиваемся, если пока не с противодействием, то порой с откровенным неприятием. Спектакли наши дают возможность разглядеть в самих себе бессовестность, а это неприятно, мучительно. С другой стороны, тишина в зрительном зале на наших спектаклях и слёзы наших зрителей не лгут. Это похоже на миги сострадания тому, что происходит на сцене. Они сильнее любого неприятия и даже противодействия.
Ощущали вы свое детство, юность как «советские»? Если можно, приведите пример подобного ощущения, если оно было?
Нет, Елена, своё детство я не мог ощущать советским, потому что был счастлив, как всякий крошечный человечек, открывающий для себя мир. Ловил тритонов в свежевырытых карьерах, ради рытья которых сгубили полувековые тополя. Жил тогда в Купчино, а там строились всё новые и новые жилмассивы «хрущоб». Собирал слюдяные камешки у оттаявшего в марте горячего люка, ржавые коммуникации которого, проведённые в подвал моей «хрущобы», способствовали размножению в нашем подвале мышек, крыс, клопов… Конечно, ничего этого я не замечал и честно давил клопов на простынях и обоях, когда эти кровопийцы уж так кусались, что мешали спать. Помню, мама заматывала мне рот и нос бинтом, когда в квартире начиналась травля этих разнесчастных животных. Средство советского химпрома «Дихлофос», думаю, для людей было опаснее, чем для клопов. Что и подтверждалось тем, что мы потом всей семьёй сутками чихали, а наши кусачие друзья спустя сутки возвращались на свои обжитые места. Но ведь кое-что становится понятным, если есть с чем сравнить. Когда впервые оказался в Лондоне в 90-м году, с восторгом неофита заучил новое английское слово «йогурт» и привёз домой полный чемодан этих коробочек с кефирчиком. Мама сказала, что знает это слово по второй половине пятидесятых, когда йогурты в Ленинграде были. Я был шокирован тем, что моё «лингвистическое открытие», оказывается, не новость для мамы, но она мне никогда об этом не говорила. Уже понимал, что не говорила потому, что забыла об этом. Йогурты исчезли не только из витрин, но из памяти и из воображения. Одно из важнейших «достижений» советского режима - изоляция воображения человека. Некие «метафизические шоры», которые не просто не позволяют увидеть то, чего нет здесь - в стране Советов - а приучают верить, что ничего другого не просто нет, но и никогда не было, потому что быть не могло. Это не моя мысль. Блестяще и до обморока страшно написал об этом Оруэлл в романе «1984». Сила этой книги ещё и в том, что её автор, никогда не видевший жути советского коммунизма, настолько раздвинул «метафизические шоры», что, в отличие от всех живших тогда в нашей стране, не только увидел (кое-кто и у нас видел, да не смел сказать), но и сформулировал глобальную цель государственного терроризма - лишение человека воображения, как не поддающейся тотальному контролю эманации, и, в итоге, - окончательного лишения человека свободы воли.
Нет, ничего этого в детстве я знать не знал и думать не думал… А юность совпала с поступлением в Театральный институт, где я сразу оказался в среде моих учителей. И это была поразительная среда уцелевшего даже не слоя, даже не «прослойки» (как учили нас в советской школе в соответствии с «классовой системой строения общества»), а средоточия осколков интеллигенции. Советизм интеллигенцию изничтожил с особой жестокостью. Вместо ликвидированной русской интеллигенции воспитал класс интеллигенции советской, во многом прославившейся доносительством, «соцреализмом» или ложью посредством молчания. А там, в Театральном институте, в 1987 году я встретился с уцелевшими честными людьми. Аркадий Иосифович Кацман, Лев Абрамович Додин, Валерий Николаевич Галендеев, Лев Иосифович Гительман, Борис Александрович Голлер… И я начал думать… Тогда-то всё и изменилось. Потом годы учёбы в театральной Академии, годы работы в Театре Льва Абрамовича Додина и воспитали, возбудили потребность говорить на эту такую главную и такую неизбываемую тему: «Кто я?». Мне повезло, прежде всего, в том смысле, что я оказался в кругу, или в кружке (он не слишком велик, увы) исключительно совестливых людей и больших художников. Надежда Мандельштам говорит в своей «Второй книге», что единственным шансом на спасение личности, своего индивидуального «я» в эпоху, когда государственная машина конвейерным способом фабрикует стотысячные шеренги людей-клонов, лишённых собственного «я», это сохранение или обретение понятия «мы». Того кружка духовных сородичей, в котором не работает массово привитая и массово востребованная идеология. Мои учителя стали для меня этим «мы», и я старался изо всех сил дотягиваться до них. Стараюсь и теперь. Это спасло меня тогда, в конце 80-х. Это, думаю, навсегда останется со мною - подаренное мне настоящее и честное, не советское, а человеческое «мы».
Почему тема, связанная с репрессиями так тяжело и неохотно обсуждается в обществе?
Думаю, прежде всего, потому, что действует болевой шок. Я нечаянно сказал два слова об интеллигенции, о её уничтожении советским режимом. Так вот мне кажется, что генетически усвоенный категорический императив уничтоженной русской интеллигенции, безусловно, включал в себя понятие об ответственности за всё то, что было до нас и за то, что будет после нас. Это не декларировалось. Это было жизнечувством. Советская интеллигенция, даже та лучшая её часть, что заместила опустошённое, выжженное в обществе место русской интеллигенции, была выращена на принципе выживания. По существу, весь период советской власти приучил вечно подверженную угрозе уничтожения интеллигенцию жить по принципу «спасайся, кто может», то есть выживать любой ценой. Зачастую, ценой собственной совести. Такой принцип в условиях советской диктатуры предполагал, прежде всего, молчание. То есть замалчивание правды. Это стало рефлексом. Потом случилась «оттепель», затем «перестройка», когда можно было говорить. И в какой-то момент оказалось, что если говорить всю правду, то придётся говорить о себе. О том, как молчали, спасаясь. И на это не хватило сил у чудом уцелевшей лучшей части уже советской интеллигенции. Потому что было очень больно… Тенгиз Абуладзе в 86-м году категорически сформулировал главный мотив духовной жизни после падения советского режима, назвав свой фильм «Покаяние». Оставшиеся в стране честные советские люди услышали это и отшатнулись от правды о самих себе. А те, кто вернулся из ГУЛАГа, и подавно хотели всё забыть. Потому что было очень больно… Началась реакция: «Сколько можно о ГУЛАГе…» и т.п. Нагнетаемая новой государственной пропагандой старая теория позитивизма всячески скандировала: «С прошлым мы разобрались, мы теперь другие люди». Привело это к тому, что 9 мая 2010 года по Невскому проспекту прошёл городской автобус с портретом Сталина в качестве «вождя Победы», а не в качестве главного палача ХХ века, и не возник пикет детей и внуков людей, убитых по личному приказу Сталина, перегородивший дорогу этому автобусу. Отказ от признания личной вины в вольном или невольном соучастии в преступлениях советизма против человечности и делает практически невозможной дискуссии в обществе по вопросу о преступности советского режима. Потому что себя винить больно.
Каким образом, на Ваш взгляд, сегодня воспроизводится советский человек, в отсутствии советского государства и советского режима? Какие механизмы задействованы в данном случае? Можете ли вы проиллюстрировать это каким-нибудь случаем из жизни?
Для меня очень большой вопрос, в какой мере наше сегодняшнее государство перестало быть советской административно-бюрократической и антигуманной системой. На мой взгляд, подлинным знаком стремления нашего государства стать демократическим, то есть диаметрально противоположным (по курсу внутренней и внешней политики) советской диктатуре было бы установление однозначного и непререкаемого отношения в обществе к преступлениям советизма против человечности. Например, признание деятельности ВКПб - КПСС преступной, даже если бы это потребовало десятилетнего судебного процесса и отдельной строки в бюджете. Не нужно люстрации, не нужно трогать стариков. Пусть совершённое ими останется на их совести. Но идею, развращавшую людей на протяжении восьми десятилетий, и методы, которыми этот разврат осуществлялся, необходимо осудить и признать преступными. То же относится и к деятельности советских «внутренних органов». Из всех структур, имеющих отношение к государству, должны быть изгнаны преступники советского режима. Говорю и сам себе не верю. Знаю, что это неосуществимо в нашей стране. Напротив, сегодняшнее государство функционирует сплошь «на старой закваске». Значит, опирается на десятилетиями взращивавшееся большинство людей-мутантов, которыми легко управлять, если суть их бытия - страх перед государством. Пусть теперь мы называем себя «пост-советскими» людьми, это, видимо, синоним слова «россияне». Но что мы сделали для того, чтобы стать хотя бы «пост»? Построили новый вестибюль станции метро «Курская» под отвратительным лозунгом из «сталинского гимна» СССР?
Такие механизмы и задействованы в воспроизводстве и востребовании основных свойств советского человека, у которого в третьем-четвёртом поколении неотменимы всё те же инстинкты - агрессивность и равнодушие. За примером достаточно спуститься в метро и провести там полчаса.
Что нужно, на Ваш взгляд, чтобы «красному человеку» действительно наступил конец? Возможно ли изживать его черты в самом себе?
Мне кажется, что главное наше заблуждение в том и состоит, что мы непременно стремимся «положить конец» тому или иному общественному явлению, тому или иному периоду истории… Это глубокая неправда, а, по существу, заговаривание зубов самим себе. Как можно «положить конец красному человеку», если это ты сам? Убить себя? Пытались герои книги Светланы Алексиевич «Зачарованные смертью». Но это грех. И компромисс. А если всё-таки жить? Тогда, я думаю, речь будет идти не о том, чтобы «положить конец», а о том, чтобы всю свою жизнь работать над осознанием своей личной индивидуальной вины за совершённое дедами и отцами и над попыткой её искупления. И этот процесс бесконечен. В Германии существует социологический термин «второе поколение». Это дети тех, кто был впрямую или косвенно связан с нацизмом. Это второе поколение породило мощное гуманитарное движение в обществе, направленное к покаянию за то, что совершилось в прошлом страны. «Второе поколение» породило третье, теперь уже вступило в жизнь четвёртое. Нюрнбергский процесс более полувека назад завершился. А процесс вочеловечения себя самих - наследников страшных преступлений прошлого - в Германии продолжается. У нас же одна забота - «чтобы наступил конец» прошлого, и мы по-прежнему могли бы ни за что не отвечать. То есть, прежде всего, не отвечать за свою совесть. Разве это не последовательно мутирующий «штамм» советизма?
Герой Вашего будущего спектакля «Зачарованные смертью», в конце концов, уезжает заграницу, чтобы дать сыну прививку от «советскости». Насколько оправдана и действенна эта мера? В каких областях наиболее вероятен отказ от советских стереотипов мышления и поведения (наука, искусство, образование, религия и т.д.)? Где вы сталкивались со свободным мышлением?
Нет, герой нашего будущего спектакля «Зачарованные смертью», мой ровесник, уехав на несколько лет в Канаду, в конце концов, возвращается домой, в Россию, в наши дни, утверждая: «Что-то нужно делать здесь. С самим собою что-то всё время делать. Именно здесь. Там можно замаскировать, приглушить в себе прежние свойства какими-то новыми, а избавиться от чего-либо можно только там, где ты это приобрёл…»
И для меня это высказывание - признак попытки свободного мышления. Где его можно обрести? Конечно, прежде всего, на территории культуры, которая, по определению, призвана сопротивляться бесчеловечию и возвращать нас к собственному существу - к Человеку. В моём случае, отрасль культуры, ответственная за это непростое дело, - психологический театр. По месту действия - Малый драматический театр-Театр Европы и Авторский театр.
Беседу ведёт Елена Кудрявцева (ИД "КоммерсантЪ")
// Сайт "Эхо Москвы в Петербурге". 7 мая 2011 г.
Дайте, пожалуйста, Ваше определение «советского человека» как антропологического типа - какие черты ему присущи, что было главным в его формировании, почему этот тип столь живуч?
Вы задаёте вопрос, на который невозможно ответить в интервью. Он большой, сложный. Попытки ответа на этот вопрос содержат книга Гроссмана «Жизнь и судьба», книги Солженицына, Шаламова (особенно его стихи), книги Надежды Мандельштам, Евгении Гинзбург, Бернхарда Шлинка…
Но всё же попытаться не ответить, а лично задаться этим вопросом стоит, поскольку смысл в том именно, чтобы каждый из нас - советских людей - искал ответ на подобный вопрос лично. Для того и нужны все честные книги со всей сосредоточенной в них личной болью. Стало быть, ответ у меня не получится новым. Но, если выйдет, будет личным. То есть придётся говорить про самого себя, что мы и стараемся по мере сил делать на театре.
Думаю, что существо советского человека, как антропологического типа, это его заведомая искусственность. Видовое отличительное свойство Человека - это человечность. В латинском изложении - гуманизм. Убийственное «завоевание» советской диктатуры, в частности, проявилось в том, что базовое, корневое, видовое свойство человечества было подвергнуто остракизму, осуждению. Так родилось ругательное словосочетание «абстрактный гуманизм», за приверженность которому, например, запрещали многие спектакли моего учителя Льва Абрамовича Додина. Приходили советские начальники и задавали простой грубый вопрос: «Кому сочувствует театр в Ваших спектаклях?» Когда выяснялось, что театр сочувствует Человеку, независимо от его «анкеты», спектакль становился «неподцензурен». Это итог подмены, совершённой режимом советизма в Человеке, выработавшей в человеке советском потребность извратиться, отказавшись от понятия Человечность. Разумеется, практика переработки Человека в человека советского опиралась на могучую теорию, в которой есть свои пункты или категории подмен. Ренессансный Человек, каким открыла его эпоха Возрождения, обладал видовыми свойствами, над которыми последовательно работала в России в ХХ веке «маркистско-ленинская лаборатория» посредством неслыханно развитой карательной системы ЧК-ВЧК-ГПУ-НКВД-МГБ-ГБ. Свобода выбора была подменена верностью «марксистско-ленинской теории», совесть - «классовым чутьём», сострадание - «ненавистью к внешним и внутренним врагам социализма». Несогласных с подобной подменой превращали в «лагерную пыль» в масштабах, и не снившихся режиму Гитлера. Страх государственной кары (то есть уничтожения) за то, что не хочешь превращаться в советского человека, стал составом крови людей, которых советская диктатура производила на свет. Этот страх произвольной смерти от руки государства, в свою очередь, подменил страх смерти естественной, по природе присущий Человеку. Так и возник человек-мутант - советский человек, новые видовые свойства которого - бессовестность, безличие, утрата чувства собственного достоинства и атрофия сострадания. Так возник некий «гомункул» в фаустианском смысле слова - человек бесчеловечный, антигуманный. И эта искусственная модель человекоподобного существа, не являющегося вполне человеком, закрепилась в генотипе, который, как мне кажется, мы унаследовали и продолжаем передавать своим потомкам. А живуч он именно потому, что страх, как некий «генетический цемент», не изжит, а утоплен глубоко в подсознании даже тех сегодняшних мальчишек и девчонок, которым, ни бабушки-дедушки, ни мамы-папы ничего не рассказали про то, как уродовали человека, как готов был изуродоваться человек на протяжении более семи десятилетий в нашей стране.
Каждый тоталитарный режим начинает с того, что строит себе «нового человека» - без корней. Можете ли вы привести примеры из своей жизни, чтобы проиллюстрировать эту оторванность от собственных корней. Как ведут себя подобные люди, попав в театр? Что они привносят в культуру?
Конечно, про себя говорить труднее всего. Но всё, что выше сказал, - про себя. А уж раз начал… Помню какую-то партконференцию, или что-то в этом роде в Доме пионеров и школьников Фрунзенского района Ленинграда. Будучи пионерским активистом, ну, и, видимо, как-то научившись читать вслух стихи, я произносил с трибуны этого съезда-конференции, или что там было, такие слова:
За свет звезды кремлёвской негасимой,
За солнечные зори над страной
Любимой нашей Родине спасибо,
Спасибо нашей партии родной.
Мне было тогда, кажется, лет десять-одиннадцать, да, Брежнев ещё не умер, значит не больше одиннадцати. Ахматова сказала - приблизительная цитата: «Кто однажды проглотит суррогат - навсегда отравлен». Она имела в виду скверные стихи. А я-то теперь понимаю, что однажды «проглотил» не просто скверные стихи, но лживые стихи, гадкие… И, конечно, права Анна Андреевна Ахматова, я навсегда отравился. По крайней мере, раз до сих пор эти вирши сидят в памяти…
Моя бабушка служила в НКВД с 37-го по 53-й год. Её мама, моя прабабушка, была домоуправом. В 30-х это была такая должность, за которую стоило держаться, как, впрочем, и теперь. Бабушка моя поступила в 36-м в Центральное театральное училище, в Мастерскую Б.М.Сушкевича, успела отучиться там год. В стране полным ходом шла подготовка к тому, что теперь мы привычно безлично называем «большим террором». НКВД требовались «новые кадры». Начался спецнабор. Бабушка была комсомолкой и «вузовкой». Среди этого «контингента» прежде всего и проводился набор. Бабушке сказали: «Хочешь, чтобы твоя мама - дочь потомственного «кулака» - умерла своей смертью?.. Иди в органы…» Я не знаю, был ли у бабушки выбор. Сомневаюсь, что был. И бабушка дослужилась в НКВД до чина капитана. Никогда в нашей семье ничего не было об этом известно. Мама молчала, а у меня до поры, до времени не возникало точных простых вопросов. Только когда бабушка уже слегла (перелом шейки бедра), и у неё почернели пальцы от свинца газет, которые она читала ежедневно и непременно; только когда она перестала читать газеты, увидев по телевизору трансляции Первого съезда народных депутатов под руководством Горбачёва, услышала слова Сахарова, услышала гадкие аплодисменты, заглушавшие слова Андрея Дмитриевича, бабушка позвала меня и рассказала то, что я Вам уже сказал. И ещё историю про тётю Нину - соседку по коммуналке на Поварском, где до 68-го жила моя семья. Тётю Нину - балерину Кировского театра - обвинили, как члена семьи врага народа. Бабушка вела её дело. И (частично эта история войдёт в новый спектакль Авторского театра по книге Светланы Алексиевич) перекладывала папку тёти Нины всё время вниз огромной стопки «дел», рискуя, что начальник это обнаружит. В то время шли «чистки». Ежова сменил Берия, была неразбериха с бумагами. В итоге, получилось сделать так, что тётю Нину отправили не на Колыму, а в Салехард, в ссылку. Но и оттуда она вернулась с размягчением мозга и вскоре умерла. Всего этого я никогда не узнал бы, если бы не последняя странная воля моей бабушки - рассказать. Она умерла через две недели после этого разговора. Моя мама - дочь моей бабушки - ничего этого не знала. В семье эта тема была табуирована. И я маме не успел рассказать. Уже учился в Театральном институте, дома бывал редко. Потом начались гастроли с первым, ещё курсовым, спектаклем «Gaudeamus». В то время, когда летел из Сеула домой, мама умерла. Так и не успел рассказать ей то, чего она, думаю, не хотела бы узнать…
Я не знаю, способен ли что-нибудь привнести в культуру, в безусловную, превосходящую все остальные слои бытия значимость которой я верю свято. Может, вот это моё неразрешимое чувство вины. За себя, маму, бабушку… Потому, вероятно, так и веду себя на театре. Очень осторожно скажу: я верю в возможность покаяния. Это слишком пышно звучит и почти невозможно сделать. Но пытаться, кажется, надо.
Расскажите, пожалуйста, как лично вы пришли к выбору подобной темы для спектакля? Встречали ли противодействие или непонимание?
Постепенно так и вышло, что тема, о которой мы сейчас говорим, оформилась строкой Осипа Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны…» Мысли, что сейчас пытаюсь формулировать, к 2008 году собрались в некую «критическую массу». Тогда и потребовалось затеять Авторский театр. И не было уже вопроса, с чего его начать. Тема оказалась органической, то есть такой, с которой и молча жить невозможно, и, начав говорить, уже не остановиться… Потому, вероятно, мы, начав с одного спектакля - «Мандельштама нет» - почувствовали, что высказаться хоть чуть-чуть про свои тревоги сможем не меньше, чем в триптихе. И возникла его вторая часть - «Ночной дозор». А теперь вот уже почти год не даёт покоя финальная часть по книге Светланы Алексиевич. Особенность этой последней части триптиха в том, что мы сочиняем спектакль одновременно с тем, как Светлана Александровна Алексиевич создаёт свою новую книгу.
Конечно, мы сталкиваемся, если пока не с противодействием, то порой с откровенным неприятием. Спектакли наши дают возможность разглядеть в самих себе бессовестность, а это неприятно, мучительно. С другой стороны, тишина в зрительном зале на наших спектаклях и слёзы наших зрителей не лгут. Это похоже на миги сострадания тому, что происходит на сцене. Они сильнее любого неприятия и даже противодействия.
Ощущали вы свое детство, юность как «советские»? Если можно, приведите пример подобного ощущения, если оно было?
Нет, Елена, своё детство я не мог ощущать советским, потому что был счастлив, как всякий крошечный человечек, открывающий для себя мир. Ловил тритонов в свежевырытых карьерах, ради рытья которых сгубили полувековые тополя. Жил тогда в Купчино, а там строились всё новые и новые жилмассивы «хрущоб». Собирал слюдяные камешки у оттаявшего в марте горячего люка, ржавые коммуникации которого, проведённые в подвал моей «хрущобы», способствовали размножению в нашем подвале мышек, крыс, клопов… Конечно, ничего этого я не замечал и честно давил клопов на простынях и обоях, когда эти кровопийцы уж так кусались, что мешали спать. Помню, мама заматывала мне рот и нос бинтом, когда в квартире начиналась травля этих разнесчастных животных. Средство советского химпрома «Дихлофос», думаю, для людей было опаснее, чем для клопов. Что и подтверждалось тем, что мы потом всей семьёй сутками чихали, а наши кусачие друзья спустя сутки возвращались на свои обжитые места. Но ведь кое-что становится понятным, если есть с чем сравнить. Когда впервые оказался в Лондоне в 90-м году, с восторгом неофита заучил новое английское слово «йогурт» и привёз домой полный чемодан этих коробочек с кефирчиком. Мама сказала, что знает это слово по второй половине пятидесятых, когда йогурты в Ленинграде были. Я был шокирован тем, что моё «лингвистическое открытие», оказывается, не новость для мамы, но она мне никогда об этом не говорила. Уже понимал, что не говорила потому, что забыла об этом. Йогурты исчезли не только из витрин, но из памяти и из воображения. Одно из важнейших «достижений» советского режима - изоляция воображения человека. Некие «метафизические шоры», которые не просто не позволяют увидеть то, чего нет здесь - в стране Советов - а приучают верить, что ничего другого не просто нет, но и никогда не было, потому что быть не могло. Это не моя мысль. Блестяще и до обморока страшно написал об этом Оруэлл в романе «1984». Сила этой книги ещё и в том, что её автор, никогда не видевший жути советского коммунизма, настолько раздвинул «метафизические шоры», что, в отличие от всех живших тогда в нашей стране, не только увидел (кое-кто и у нас видел, да не смел сказать), но и сформулировал глобальную цель государственного терроризма - лишение человека воображения, как не поддающейся тотальному контролю эманации, и, в итоге, - окончательного лишения человека свободы воли.
Нет, ничего этого в детстве я знать не знал и думать не думал… А юность совпала с поступлением в Театральный институт, где я сразу оказался в среде моих учителей. И это была поразительная среда уцелевшего даже не слоя, даже не «прослойки» (как учили нас в советской школе в соответствии с «классовой системой строения общества»), а средоточия осколков интеллигенции. Советизм интеллигенцию изничтожил с особой жестокостью. Вместо ликвидированной русской интеллигенции воспитал класс интеллигенции советской, во многом прославившейся доносительством, «соцреализмом» или ложью посредством молчания. А там, в Театральном институте, в 1987 году я встретился с уцелевшими честными людьми. Аркадий Иосифович Кацман, Лев Абрамович Додин, Валерий Николаевич Галендеев, Лев Иосифович Гительман, Борис Александрович Голлер… И я начал думать… Тогда-то всё и изменилось. Потом годы учёбы в театральной Академии, годы работы в Театре Льва Абрамовича Додина и воспитали, возбудили потребность говорить на эту такую главную и такую неизбываемую тему: «Кто я?». Мне повезло, прежде всего, в том смысле, что я оказался в кругу, или в кружке (он не слишком велик, увы) исключительно совестливых людей и больших художников. Надежда Мандельштам говорит в своей «Второй книге», что единственным шансом на спасение личности, своего индивидуального «я» в эпоху, когда государственная машина конвейерным способом фабрикует стотысячные шеренги людей-клонов, лишённых собственного «я», это сохранение или обретение понятия «мы». Того кружка духовных сородичей, в котором не работает массово привитая и массово востребованная идеология. Мои учителя стали для меня этим «мы», и я старался изо всех сил дотягиваться до них. Стараюсь и теперь. Это спасло меня тогда, в конце 80-х. Это, думаю, навсегда останется со мною - подаренное мне настоящее и честное, не советское, а человеческое «мы».
Почему тема, связанная с репрессиями так тяжело и неохотно обсуждается в обществе?
Думаю, прежде всего, потому, что действует болевой шок. Я нечаянно сказал два слова об интеллигенции, о её уничтожении советским режимом. Так вот мне кажется, что генетически усвоенный категорический императив уничтоженной русской интеллигенции, безусловно, включал в себя понятие об ответственности за всё то, что было до нас и за то, что будет после нас. Это не декларировалось. Это было жизнечувством. Советская интеллигенция, даже та лучшая её часть, что заместила опустошённое, выжженное в обществе место русской интеллигенции, была выращена на принципе выживания. По существу, весь период советской власти приучил вечно подверженную угрозе уничтожения интеллигенцию жить по принципу «спасайся, кто может», то есть выживать любой ценой. Зачастую, ценой собственной совести. Такой принцип в условиях советской диктатуры предполагал, прежде всего, молчание. То есть замалчивание правды. Это стало рефлексом. Потом случилась «оттепель», затем «перестройка», когда можно было говорить. И в какой-то момент оказалось, что если говорить всю правду, то придётся говорить о себе. О том, как молчали, спасаясь. И на это не хватило сил у чудом уцелевшей лучшей части уже советской интеллигенции. Потому что было очень больно… Тенгиз Абуладзе в 86-м году категорически сформулировал главный мотив духовной жизни после падения советского режима, назвав свой фильм «Покаяние». Оставшиеся в стране честные советские люди услышали это и отшатнулись от правды о самих себе. А те, кто вернулся из ГУЛАГа, и подавно хотели всё забыть. Потому что было очень больно… Началась реакция: «Сколько можно о ГУЛАГе…» и т.п. Нагнетаемая новой государственной пропагандой старая теория позитивизма всячески скандировала: «С прошлым мы разобрались, мы теперь другие люди». Привело это к тому, что 9 мая 2010 года по Невскому проспекту прошёл городской автобус с портретом Сталина в качестве «вождя Победы», а не в качестве главного палача ХХ века, и не возник пикет детей и внуков людей, убитых по личному приказу Сталина, перегородивший дорогу этому автобусу. Отказ от признания личной вины в вольном или невольном соучастии в преступлениях советизма против человечности и делает практически невозможной дискуссии в обществе по вопросу о преступности советского режима. Потому что себя винить больно.
Каким образом, на Ваш взгляд, сегодня воспроизводится советский человек, в отсутствии советского государства и советского режима? Какие механизмы задействованы в данном случае? Можете ли вы проиллюстрировать это каким-нибудь случаем из жизни?
Для меня очень большой вопрос, в какой мере наше сегодняшнее государство перестало быть советской административно-бюрократической и антигуманной системой. На мой взгляд, подлинным знаком стремления нашего государства стать демократическим, то есть диаметрально противоположным (по курсу внутренней и внешней политики) советской диктатуре было бы установление однозначного и непререкаемого отношения в обществе к преступлениям советизма против человечности. Например, признание деятельности ВКПб - КПСС преступной, даже если бы это потребовало десятилетнего судебного процесса и отдельной строки в бюджете. Не нужно люстрации, не нужно трогать стариков. Пусть совершённое ими останется на их совести. Но идею, развращавшую людей на протяжении восьми десятилетий, и методы, которыми этот разврат осуществлялся, необходимо осудить и признать преступными. То же относится и к деятельности советских «внутренних органов». Из всех структур, имеющих отношение к государству, должны быть изгнаны преступники советского режима. Говорю и сам себе не верю. Знаю, что это неосуществимо в нашей стране. Напротив, сегодняшнее государство функционирует сплошь «на старой закваске». Значит, опирается на десятилетиями взращивавшееся большинство людей-мутантов, которыми легко управлять, если суть их бытия - страх перед государством. Пусть теперь мы называем себя «пост-советскими» людьми, это, видимо, синоним слова «россияне». Но что мы сделали для того, чтобы стать хотя бы «пост»? Построили новый вестибюль станции метро «Курская» под отвратительным лозунгом из «сталинского гимна» СССР?
Такие механизмы и задействованы в воспроизводстве и востребовании основных свойств советского человека, у которого в третьем-четвёртом поколении неотменимы всё те же инстинкты - агрессивность и равнодушие. За примером достаточно спуститься в метро и провести там полчаса.
Что нужно, на Ваш взгляд, чтобы «красному человеку» действительно наступил конец? Возможно ли изживать его черты в самом себе?
Мне кажется, что главное наше заблуждение в том и состоит, что мы непременно стремимся «положить конец» тому или иному общественному явлению, тому или иному периоду истории… Это глубокая неправда, а, по существу, заговаривание зубов самим себе. Как можно «положить конец красному человеку», если это ты сам? Убить себя? Пытались герои книги Светланы Алексиевич «Зачарованные смертью». Но это грех. И компромисс. А если всё-таки жить? Тогда, я думаю, речь будет идти не о том, чтобы «положить конец», а о том, чтобы всю свою жизнь работать над осознанием своей личной индивидуальной вины за совершённое дедами и отцами и над попыткой её искупления. И этот процесс бесконечен. В Германии существует социологический термин «второе поколение». Это дети тех, кто был впрямую или косвенно связан с нацизмом. Это второе поколение породило мощное гуманитарное движение в обществе, направленное к покаянию за то, что совершилось в прошлом страны. «Второе поколение» породило третье, теперь уже вступило в жизнь четвёртое. Нюрнбергский процесс более полувека назад завершился. А процесс вочеловечения себя самих - наследников страшных преступлений прошлого - в Германии продолжается. У нас же одна забота - «чтобы наступил конец» прошлого, и мы по-прежнему могли бы ни за что не отвечать. То есть, прежде всего, не отвечать за свою совесть. Разве это не последовательно мутирующий «штамм» советизма?
Герой Вашего будущего спектакля «Зачарованные смертью», в конце концов, уезжает заграницу, чтобы дать сыну прививку от «советскости». Насколько оправдана и действенна эта мера? В каких областях наиболее вероятен отказ от советских стереотипов мышления и поведения (наука, искусство, образование, религия и т.д.)? Где вы сталкивались со свободным мышлением?
Нет, герой нашего будущего спектакля «Зачарованные смертью», мой ровесник, уехав на несколько лет в Канаду, в конце концов, возвращается домой, в Россию, в наши дни, утверждая: «Что-то нужно делать здесь. С самим собою что-то всё время делать. Именно здесь. Там можно замаскировать, приглушить в себе прежние свойства какими-то новыми, а избавиться от чего-либо можно только там, где ты это приобрёл…»
И для меня это высказывание - признак попытки свободного мышления. Где его можно обрести? Конечно, прежде всего, на территории культуры, которая, по определению, призвана сопротивляться бесчеловечию и возвращать нас к собственному существу - к Человеку. В моём случае, отрасль культуры, ответственная за это непростое дело, - психологический театр. По месту действия - Малый драматический театр-Театр Европы и Авторский театр.
© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
Санкт-Петербург