Олег Дмитриев. "Путешествие с открытым сердцем..."
                                                                                         Беседу ведёт Михаил Щукин.
                                                                              // "Социум" (пилотный номер) №01 - октябрь 2008 г.

- Трудно сказать, что Андрей Платонов приходит. В моем восприятии это вихрь, который врывается в жизнь и изменяет ее. Как Андрей Платонов ворвался в Вашу жизнь?

- Похоже, я подчинюсь Вашему определению вхождения в жизнь человека такого явления, как Платонов. Да, пожалуй, он врывается. Кажется, со мной так и было. В 88-м году я посмотрел в нашем театре спектакль "Возвращенные страницы", состоявший из монологов по прозе и поэзии авторов, вернувшихся из небытия в связи с началом "гласности", свободы слова... Среди прочего прекрасного и настоящего там был фрагмент из платоновского "Котлована, читал-играл Сергей Бехтерев, изумительный артист. И для меня это было потрясением. Эта страшная картина - снег с мухами - у меня стояла перед глазами долгое время. Я тогда же вслед прочел "Ювенильное море" и, учась на первом курсе Театрального института в мастерской Аркадия Иосифовича Кацмана, сыграл пару отрывков из этой повести. Абсолютно под впечатлением "Котлована" в постановке Льва Додина и Валерия Галендеева, в незабываемом авторском исполнении Сергея Бехтерева…
Затем я ушел в армию. А служба в армии - это вакуум, выпадение из жизни. И хотя я служил в Москве, в Театре Советской Армии, в достаточно привилегированных условиях, все равно часы остановились… Остановились бы, если бы не книги и, в первую очередь, - "Чевенгур". Читал я тогда запоем все "возвращённые страницы" подряд, но перевернул меня "Чевенгур". Я тогда разговаривал, инстинктивно подражая фразеологии, лексике и, возможно, какой-то интонации платоновской. Со стороны это выглядело, мягко говоря, странно, это я мог видеть по реакции окружающих. Но какая-то потребность заговорить иначе, открыть в себе иные внутренние механизмы была спровоцирована именно "Чевенгуром" Платонова. Для меня, кажется, инстинктивно понятной, тогда еще вовсе не открытой, но желающей быть востребованной тезой, ставшей "мостиком" к постижению романа, был подзаголовок "Путешествие с открытым сердцем". Это же не формулировка жанра, не определение формы повествования, не своего рода эпиграф автора к роману… Это суть платоновского послания, емко и исчерпывающе определенная тремя словами. Это было нечто действительно ворвавшееся в мою жизнь и на долгое время оказавшее влияние на меня. Поэтому когда, спустя несколько лет, мы обратились к роману "Чевенгур", был, казалось, внутренне готов к "Путешествию с открытым сердцем"…

- Уместно ли здесь вспомнить Данте, который тоже предлагает нам совершить путешествие?

- Мне кажется, Данте, опираясь на Вергилия, и вслед за Вергилием, предлагает нам путешествие с целью обнаружения некого знания, уже доступного Вергилию-Данте (возможно, я ошибаюсь). Андрей Платонов пускается в путешествие с открытым сердцем, не имея никакого знания (или намеренно отказываясь от доступного, уже пришедшего с опытом 20-х годов ХХ века, знания), путешествие по той России, которая написана в "Чевенгуре". Это путь исследования, когда ответы не известны. Он пишет и тем самым познает. Он абсолютно открыт, он изумлен всякой реальностью бытия. И вслед за ним я тоже иду вне всякого знания и приобретаю к концу романа… печаль. Одна из последних фраз романа: "Дванов не пожалел родину и оставил ее…" А в нашей композиции романа, в нашем спектакле, как Саша Дванов, я говорю: "Родины не жалко. Я оставлю ее. Отсюда начинается безвыходное небо, делающее весь мир порожним местом"… Не страшнее ли это Божественной комедии?..

- В спектакле Вы играете и Рыбака, и Сашу Дванова, романных близнецов, которые являются отражением друг друга. Не чувствуете ли Вы в себе какого-то двойничества, словно есть такой же человек, который в другом пространстве, в другом мире наследует или повторяет судьбу?..

- Мне ближе мотив не двойничества, а наследственности. В нашем спектакле Сашу Дванова зовут Сын Рыбака (есть такое поименование и у Платонова в романе), и до определенного момента в спектакле Саша не помнит своего настоящего имени, потому что, однажды оставшись сиротой (Отец - Рыбак - сгинул на дне озера Мутево), уйдя из дома, по нашей фабуле, Сын Рыбака скитался, заболел тифом и, в результате этой болезни и жизни в племени чевенгурцев, он утратил многое из памяти о той бывшей жизни. Но естественно предположить, что если был Рыбак, и есть Сын Рыбака, то сын, прежде всего, - наследник духовного опыта отца. Была такая теза в советские времена, в самые страшные советские времена: сын за отца не отвечает. Так вот в нашей истории сын за отца отвечает. И то, что Рыбак окончил свой путь или, наоборот, начал свой путь на дне озера Мутево, безусловно, наследует Сын Рыбака Саша Дванов. То есть он - прямое продолжение пути отца. Не двойник, не отражение, а продолжение пути. Путешествия с открытым сердем… Я чувствую это остро и лично. Вы спрашиваете, существует ли подобие этого в моей жизни. Да, существует, потому что я прошел период советской жизни, был активным проводником или исполнителем или осуществителем гадких идей, связанных с октябрятством, пионерией, комсомолией. Всей этой чудовищной лжи и всей этой убийственной идеологии я посвятил шестнадцать лет своей жизни. В тот период я впрямую наследовал тому, в чем жили моя бабушка и мама, о чем они молчали на протяжении десятилетий. В 87 году, только в связи с экзаменационными билетами, содержание которых менялось ежедневно вслед постановлениям тогда еще правившей партии, я впервые узнал о существовании культа личности в нашей стране, при том, что среди моих бабушек-дедушек были те, кто служил в НКВД в 30-е годы XX века. Мне повезло оказаться в другом времени. Но по сию пору со своим социально-политическим, а если всерьез говорить, - генетическим наследством я иду дальше, пытаясь избывать, изживать из себя ген советского человека. Но как Сын Рыбака наследует Рыбаку его идею о том, что есть «другой город, расположенный будто на дне прохладной воды…», так и я наследую всему тому ужасу, который был до моего рождения, во время моего рождения и в первый период моей жизни, и который, как я чувствую, снова здесь. Я настороженно отношусь к новым реалиям нашего социума (который называется не то демократическим, не то капиталистическим, не то еще каким-то), ориентированного на поиски «национальной идеи», похоже, агрессивной и стоящей где-то совсем в стороне и от культуры, и от цивилизации. От законов Человечности. Все то самое отвратительное, что звучало и в 78, и в 82 годах прошлого века, буквально теми же словами, теми же словосочетаниями излагается сегодня как "национальный лозунг". Разве этот не вопрос наследственности? Так Рыбаку наследует Сын Рыбака…

- Многие говорят, что адская машина тоталитарного государства разрушена, и у человека, наконец, появилась свобода. Как по-вашему, государственная машина та же?

- Конечно. Государственная машина какая была, такая и осталась, с прежними рычагами. Изменились "бренды", но инструментарий абсолютно тот же. И самое главное, что тоталитаризм 30-х годов прошлого века достиг своей цели. Он создал нового человека, изменил человеческий генотип. Если предположить, что я прав, хотя для самого себя я, безусловно, прав, то из этого непосредственно вытекает то, что мы наследуем этот генотип, что в наших генах существуют тот ужас и та подлость, которыми были поражены, заражены, искорежены наши отцы, наши деды. Вот на этом уровне, на генном уровне, и существует наша страна сегодня. Наследуя, но изо всех сил делая вид, что это не так. Причина только одна - отсутствие исторической памяти. А память и совесть суть одно и то же. Нацизм был проанализирован и осужден на Нюрнбергском процессе за преступления против Человечности. Советский режим не подвергся этому анализу. Выводы не были сделаны. Мы пошли дальше так, будто и не было 70-ти лет преступлений против Человечности, уничтожения культуры и свободы. Что это может означать? Что нам еще не раз пригодятся рычаги советской системы, когда мы заново отыщем "врагов народа", сначала внешних, а дальше, по отработанному сценарию, и внутренних? Это наше наследство. И понадобится еще несколько десятилетий, чтобы хоть чуть-чуть начать от этого избавляться. Но при условии, что память не будет отсечена, как сегодня.

- Существует такая теория, что когда тексты, та самая возвращенная литература, были недоступны материально, преобладала духовная доступность, они проникали в души людей, их понимали с полуслова, с намека. Сейчас же их очень просто найти, но понимаются они в духе модных тенденций, и им сложнее достучаться до душ.

- Я думаю, что и в количественном, и в качественном отношении число считавших для себя эти тексты значимыми было и остается одинаковым и тогда, и сейчас. Советская идеология, мягко говоря, отвлекала людей от этих текстов. Тексты были под запретом, объявлялись антисоветскими, вражескими… Сегодня от них отвлекают другими способами. Существует так называемая субкультура (хотя, мне кажется, слово "культура" подлинно звучит только без всяких префиксов и прочих добавок). И эта не-культура, анти-культура бытует в таком количестве, что не позволяет огромному числу людей даже допустить мысли о существовании чего-то иного. Это точно такая же идеология. Государственная? Боюсь, что не без этого. Это просто другой способ достижения той же самой цели - отключения мозгов. Так что я думаю, что как тогда были, так и сейчас есть люди, с трудом прорывающиеся к настоящим текстам. И как тогда существовала, так и сейчас существует машина, искореняющая потребность в этих текстах.

- Конечно, куда проще прийти с работы и включить телевизор, посмотреть какое-нибудь ток-шоу, чем прочитать книгу, совершить какой-то познавательный процесс…


- Да, совершенно верно. И мне кажется, худо-бедно ко второй половине 20 века, ближе к его концу, западная цивилизация додумалась до того, что должна возникнуть отдельная гуманитарная научная дисциплина - экология. Но, мне кажется, пока еще ни Запад, ни мы всерьез не задумались над тем, что срочно должна возникнуть научная гуманитарная дисциплина - экология культуры. У нас ведь все-таки огромный духовный багаж, огромный духовный потенциал позапрошлого века, который мог бы стать фундаментом для формирования такого отношения к культуре: попытки сравнения того, что было серьезно и по-настоящему человечно, что владело умами тогда и того, чем заполонено массовое сознание сейчас. Речь не идет об избавлении от «массовой культуры» или "субкультуры" - она всегда была, она всегда будет в тех или иных формах - но о попытке прививать противоядие безмыслию. Если хотите, о попытке создать культурный иммунитет у человека (особенно у юного человека, у формирующегося человека), устойчивое отторжение ненастоящего, суррогата, умение отличать плохие стихи от хороших, плохую прозу от хорошей, умение задаваться вопросами, умение читать серьезные книги. Вот это то, чем стоило бы озаботиться, на мой взгляд.

- Где та самая грань между настоящим и мнимым, когда мнимое невероятно похоже на настоящее?

- Мне кажется, есть две составляющих у этого внутреннего критерия, у этой способности отличать настоящее от суррогата. Есть врожденное чувство красоты. Если говорить об истинности в искусстве, то это, прежде всего, красота. И есть благоприобретенное, воспитываемое. Врожденное есть в каждом, это можно и нужно развивать. Нельзя вдруг "по щелчку" приобрести абсолютно художественный вкус. Чтобы приблизиться к внутренним критериям ощущения истинности произведения искусства, надо пройти путь изучения высоких мировых образцов. Мне кажется, что на этом пути будет постепенно формироваться тот внутренний абсолют, ощущение которого не позволит перепутать роман писателя имярека с романом Андрея Платонова. Кажется, что внутренний критерий красоты и истины нужно воспитывать с рождения. Возможно ли воспитать? Вероятно, возможно. Россия до октябрьского переворота в культурном отношении была неизмеримо воспитаннее сегодняшней. Мы были минувшей весной в Париже со спектаклем "Жизнь и судьба". Там у меня есть друг Сан Саныч Ляпин - внук замечательного русского художника Василия Дмитриевича Поленова. Сан Саныч родился в Париже, сейчас ему 75 лет. Он всю свою жизнь посвятил собирательству осколков русской культуры на Западе. Там в 40-50-е годы прошлого века это было возможно. В послевоенные годы уцелевшие представители первой волны эмиграции и их дети распродавали за бесценок предметы русского искусства, сейчас это стоит огромных денег. Сан Саныч на личные средства собрал громадную коллекцию, состоящую из произведений живописи, театрального декорационного искусства, полиграфии… Он год за годом пытается безвозмездно передать части своего собрания нашим российским музеям, которые с огромной неохотой выделяют деньги на то, чтобы оплатить хотя бы перевозку ценностей… Но это к слову. Мы беседовали в автомобиле, он ехал от своей переплетчицы, которой отдавал на реставрацию полную подшивку журналов "Жар-птица". Все знают о существовании журнала "Мир искусства". "Жар-птица" - это своего рода оппонент "Миру искусства" в эмиграции, ничуть не менее богатый по художественному содержанию. И вот я у себя на коленях открываю эту подшивку, если не ошибаюсь, 21-25 годов XX века (всего вышло 14 номеров), перелистываю страницу за страницей и немею, потому что среди авторов Бунин, Гиппиус, Сирин, стало быть Набоков, Мережковский, Ходасевич, Бальмонт etc. Русские художники Бакст, Бенуа, Билибин, Врубель, Кустодиев, Лукомский, Гончарова, Рерих, Сомов, Судейкин…. Еще множество имен, которые на Западе известны отчасти, а у нас уже совсем мало кто вспомнит. Иллюстрации выполнены изумительным полиграфическим способом, факсимильные оттиски… Сами по себе эти журналы - "периодика" в нашем понимании. То, что распространяется у нас сейчас массовым тиражом, так называемый "глянец", если искать современный аналог (но его нет!). В "Жар-птице" сама полиграфия изумительна, и всякая книжка журнала достойна быть выставленной как произведение искусства. Но еще и концентрация имен, нам известных и нам почти не известных, но представивших произведения высочайшего художественного уровня. И, наконец, множество произведений, которых никто никогда в России не видел и не увидит ни в Русском музее, ни в Третьяковской галерее: они все рассеяны по частным коллекциям. Полных подшивок этого журнала в мире, кажется, всего две. Одна недавно была продана на престижном аукционе, если не ошибаюсь, за пятизначную сумму фунтов стерлингов, вторая хранится у Александра Александровича Ляпина, и он планирует передать ее в дар одному из российских музеев. А примут ли? А не положат ли в запасники? А кто это увидит?.. Оставшиеся немногочисленные и разрозненные экземпляры этого журнала «в растрепанном состоянии» рассеяны по всему миру. То есть это означает, что огромный сконцентрированный пласт русской культуры, которая, судя по подшивке, сохраненной Сан Санычем, на голову выше сегодняшней нашей российской художественной действительности, рассеивается. Пройдет еще 50 лет… Сан Саныч сделает, что сможет, но и он, увы, не вечен… И его собрание, которое не слишком нужно современным впроголодь живущим российским музеям, рассеется… И что достанется нашей художественной, нашей культурной памяти? Что останется?.. Так вот, возвращаясь к вопросу о воспитании, - та концентрация культуры и художественного мышления, что собрана, например, в этих 14-ти номерах журнала «Жар-птица», была ведь воспитана, аккумулировалась и сконцентрировалась. Значит, это возможно вновь. Было бы желание.

- А как Вы относитесь к такому явлению, как популяризация искусства? В театр, в музей, в библиотеку сейчас ходить модно. Андрея Платонова, Михаила Булгакова читать модно. Некоторые утверждают, что таким образом и воспитывается это чувство прекрасного, то есть человек идет в театр, потому что это модно, точно так же ходили в театр во времена Пушкина, но впоследствии эта мода перейдет в нечто большее, в духовный интерес.

- Я бы сказал так: из всех путей погружения в художественную культуру и воспитания художественного вкуса, этот - самый низший, самый доступный и в каком-то смысле девальвированный. Но это гораздо лучше, чем ничего. Я могу привести два примера.
Я бываю в Москве часто, мы туда ездим со спектаклями, у меня там друзья… И я был шокирован, увидев на фасадах домов копии произведений искусства, шедевров мировой живописи в натуральную величину. На фасадах домов. Не обращали внимание? Там и западноевропейская живопись представлена, и русская. Они буквально на углах домов размещены, то есть между витринами бутиков, иногда в самих витринах бутиков, в дизайне витрины на Тверской использовано полотно, условно говоря, "Утро в сосновом бору". И вокруг меха, меха, шапки, охотничьи ружья. С одной стороны, это шокирует: как же так, ведь этому место в музее?! И думаешь, что поход человека в музей, сознательный или бессознательный (мама за руку отвела), - это отдельная акция с каким-то особенным настроением. Человек попадает в особую атмосферу, которая располагает к новым течениям мысли, к раскрытию пор внутренних, душевных механизмов, и происходит общение с искусством на том уровне, на котором оно должно происходить. Приходят на ум слова Иосифа Бродского о том, что искусство, по определению, элитарно… А когда встреча с искусством случается на улице у подземного перехода или у витрины бутика, или у общественного туалета… Столкновение с малыми голландцами, с Рубенсом или с Шишкиным, Репиным, мне кажется, что художественный эффект и миссия искусства девальвируются почти до нуля. Но Бог знает!.. Не исключено, что и в этом случае кому-то что-то западет…
Или, скажем, второй пример. Экранизировано множество значительных произведений русской литературы. И Булгаков, и Солженицын, и Достоевский. С одной стороны, все, увы, не лучшего качества, и не дает ни малейшего представления о том, что такое роман "Идиот", что такое роман "Мастер и Маргарита", что такое "В круге первом". И, честно говоря, человеку, знающему эту литературу, смотреть современные ее экранизации почти невозможно, за редчайшим исключением, думаю, что почти без исключения. Но все же я думаю, что авторы этих телевизионных картин, режиссеры и актеры, прежде всего, всерьез и честно пытались вернуть нам память. Историческую и культурную. Думаю, что большинство из них ставили и играли всерьез, а не из-за денег. Но ужасающий «телевизионный формат»… Простите, но здесь просится банальная рифма «разврат»…
Но есть и такой эффект: после проката этих сериалов или во время проката, с книжных полок исчезают издания экранизированных книг. Я думаю, что их все-таки прочитывают. Беда в том, что их прочитывают глазами, привыкшими к телевизионной жвачке. Читающие и параллельно смотрящие сериал рассмотреть какие-то настоящие тексты, вникнуть в настоящий смысл едва ли могут. Тем не менее, хотя бы читают.
А возникает иногда эффект «от противного»: смотрим и не можем понять, неужели ЭТО Достоевский писал. Берем книгу, и видим: все совсем другое! Начинается погружение. Как и в случае соотношения сериал-книга или в соотношении картина на фасаде дома у подземного перехода и картина в Третьяковке. Есть какая-то вероятность того, что человек, увидевший «Московский дворик» Поленова, условно говоря, в витрине бутика, пойдет и посмотрит на него в Третьяковке. А до этого, не увидев на улице, может и не пошел бы. И в случае, как я уже сказал, с сериалом, ужаснется или усомнится и прочтет, как по-настоящему у автора. Или хотя бы просто прочтет не в формате синопсиса из школьного учебника, а все-таки хотя бы страниц сто.
Конечно, все это суррогатное постижение культуры. Я убежден, что культура должна преподаваться специальным курсом, не обязательно в специальных заведениях, а очень широко во всех учебных заведениях с самого раннего возраста. Мне кажется, это очень важно. Постигать культуру в ее собственном контексте, в изолированном контексте, в элитарном, прошу прощения, контексте. Мировую художественную культуру. Популяризация ее - это, скорее всего, девальвация. Прекрасно было бы, чтобы еще до приобретения той или иной профессии всякий из нас приобретал навыки ориентации в Мировой Культуре.

- Некоторые артисты утверждают, что нет разницы между профессией актера и слесаря, например... Для меня актер, режиссер - это удивительные люди, поцелованные Богом.

- Я иногда наблюдаю за работой людей мастеровых, которые что-то делают руками. Не предметы искусства, а утилитарные предметы, но делают это классно. И меня это завораживает, я смотрю на них как на людей, поцелованных Богом. Я так, как они, не умею. Я думаю, что это естественно - восхищаться чьим-то умением, недоступным тебе. И в этом смысле все профессии равны.
Что касается различий, не все роды человеческой деятельности относятся к художественному творчеству. Это не потому, что художественное творчество выше, лучше, прекраснее или наоборот ниже, хуже, ничтожнее и бесполезнее. Но это все-таки особая сфера деятельности, в которой человек занимается самопознанием, исследованием собственной природы. Все художественное творчество посвящено этому занятию, все искусство, все его роды.
Что касается актерского искусства, если говорить, о чем-то высоком, о настоящем, то специфика состоит в том, что инструментарием в этом постижении природы человека является сам человек, его собственные чувства. В этом заключается уникальность именно этой профессии. Опять-таки это не выше, чем какие-то другие уникальности, просто такая вот своеобычность. Я к этому отношусь так же, как и к другим серьезным родам человеческой деятельности. И по-настоящему испытываю восторг, когда вижу великих артистов. Скажем, творчество Смоктуновского, или Луспекаева, или Олега Борисова. Для меня это такие вершины, глядя на которые я вздрагиваю, замираю и прихожу в восторг.
Я одинаково восхищаюсь и высококлассной игрой, то есть жизнью человеческого духа, реализованной в актерском творчестве, и лихо осуществленной операцией по установке стеклопакетов так, что у меня аж искры из глаз оттого, как это красиво, классно и точно это делается.

- А какие-то бытовые обстоятельства мешают талантливому человеку существовать в этом мире? Ежедневные обычные дела, которые характерны для обывателя. Ну, попадает же всякий мусор …

- "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда". Лучше не скажешь. Ахматова говорила, что поэзия - это, прежде всего, нужная рифма в нужное время, а из какого сора она родилась…

- Положение поэзии сегодня катастрофично, из всех сфер искусства она самая, может быть, пострадавшая…

- Катастрофа заключается в том, что стихи сегодня никто не читает. Их пишут. Но их никто не читает. Это не первый такой этап в истории нашей страны. Поэзия, конечно, пострадала в том смысле, что вырезали целый ее пласт. Два, почти три поколения поэтов, уничтожили вместе с их произведениями. Людей просто уничтожили, изъяли из литературы и из жизни, а произведения на огромный отрезок времени отрешили от читателя. Поэтому когда вернулись не люди, увы, а лишь стихи, уже мало кто помнил, с какими людьми связаны эти стихи, с какими событиями, о чем речь. Способности воспринимать поэзию был нанесен непоправимый ущерб. В силу этого стихи и перестали читать.
А сегодня… Поэзия, стихи - это, прошу прощения за такую утилитарную формулировку, - самый некоммерческий род искусства. При том, что это наивысшая концентрация художественного мышления, на мой взгляд. Именно поэзия - высшая форма концентрирования вербальной красоты. Но она - самая ненужная в утилитарном смысле вещь. А время сейчас чрезвычайно утилитарное, да что время! Люди чрезвычайно утилитарны. То, что называется «массовой культурой», всячески стимулирует развитие в людях утилитарного подхода к жизни, ко всем ее явлениям, в том числе - к искусству. Это, в принципе, продолжение того, что "искусство принадлежит народу". Помните, из каких это времен?
Мы говорим: сейчас другие времена. Но так ли это? Скажем, так называемая театральная реформа, которая по какому-то странному алгоритму осуществляется в нашей жизни, вся создана для того, чтобы заставить театры, то есть драматическое искусство, зарабатывать себе на жизнь. Это автоматически означает отказ от драматического искусства, потому что драматический театр, серьезный драматический театр, по определению, экономически убыточен. Как только он начинает зарабатывать деньги своим художественным творчеством, он становится чем угодно, только не драматическим театром, становится антрепризой по форме и всеми разновидностями шоу по содержанию. Поэтому погружение в серьезную литературу, требующее двухгодичного репетиционного периода, значительного бюджета на изготовление декораций (художественного образа пространства спектакля), который никогда не возместится, становится невозможным. Потому что даже если в зале на 700 мест (пожалуй, многовато для драматического театра), никогда нельзя будет за счет продажи билетов окупить бюджет спектакля. Нет, такой театр не приветствуется. Приветствуется "общедоступность" (только такой театр "окупаем"). Бойкая пьеска на трех-четырех "звезд" с "оптимальным бюджетом на производство" (желательно, чтобы оформление спектакля легко укладывалось в несколько чемоданов). Репетиционный период не более полутора месяцев. И прокат по городам России в залах, желательно, более тысячи мест. При стоимости билетов от 2000 рублей и дороже… "Искусство принадлежит народу…" Так ему и надо! Кому? Искусству?..

- Если бы Вы были зеркалом, что бы Вам хотелось отражать?

- Если бы я был зеркалом, мне бы хотелось отражать истинную суть вещей, истинную суть того, что в зеркале отражается. Во многом это и есть путь человека, пытающегося заниматься художественным творчеством, - познание истинной сути вещей. Потому что истина и красота - это ведь одно и то же. В параметрах художественного творчества, в параметрах искусства, красота есть выраженная средствами того или иного искусства истина.

- Не всякая же истина может быть прекрасной?

- Конечно, нет. Конечно, нет.

- А Вы думаете о финале? В глобальном смысле. О том, что будет потом, о том, что будет после, о каком-то исчезновении?

- Финал - это смерть. О том, что после, мне пока ничего не известно.
главная страница
сотрудничество контакты
гостевая книга карта сайта
спектакли
афиша
новости
библиотека
© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
Санкт-Петербург