Олег Дмитриев: "Поскольку совершенство недостижимо..." 
                                                                                           Беседу ведёт Елена Седова
                                                                
// "Зрительный ряд" №7(51), 16-30 апреля 2008 г.

18 апреля на сцене Большого Театра Кукол состоится моноспектакль Алексея Девотченко "De profundis. < Послание с Того Света >" в постановке актёра и режиссёра Олега Дмитриева.

- Олег, в премьерных пресс-релизах, следуя довольно общему представлению о моноспектаклях Алексея Девотченко, я писала, анонсируя новый спектакль, о конфликте между художником и реальной жизнью, столкновении творческой личности и окружающей пошлости и т.п. Но это, конечно, очень поверхностное прочтение, спектакль, действительно, совсем не об этом…

- Не только поверхностное, но и обманчивое. Однако, нужно помнить, что Уайльд - мистификатор и обманщик, способный пытаться обманывать самого себя. Ему было свойственно принимать позы. Порой невероятно изысканные и одновременно вызывающие едва ли не брезгливость, отталкивающие. Потому даже в последнем своём истошном монологе раздавленного, уничтоженного человека он временами не способен удержаться от соблазна принять позу отвергнутого завистливой толпой Гения. Увы, это наносное. Поза лишь подчёркивает, до какой степени болезненна процедура предъявления счёта самому себе за то, как распорядился своим даром, за то, как скоро и беспощадно разрушил собственную жизнь. Вопль мучительной досады на самого себя и полная безнадежности мольба об оправдании, обращённая вовне - суть исповеди Уайльда. Ничего не прощая себе, он, увы, ничего не прощает своему возлюбленному Бози Дугласу - блестящему партнёру по игре в саморазрушение, хоть и заклинает самого себя бесконечно: "Я прощу тебя… Мне будет совсем не трудно простить тебя…" Приходя в нашем спектакле "с того света" с проповедью смирения, Уайльд не способен смириться. Ему была бы нужна ещё одна жизнь, чтобы оправдать уже разрушенную собственными усилиями. Но в нашей истории, надеюсь, слышно: достанься Уайльду ещё одна жизнь, очень возможно, что свершился бы тот же круг самоупоённого саморазрушения. Как видите, выворачивание себя наизнанку, или исповедь Уайльда, - по существу диалог с самим собою. Все остальные (общество, толпа) нужны ему в качестве зрителей, чтобы было, кого дразнить своими откровениями. Таковы, мне кажется, свойства искренности Уайльда. От этого его исповедь не перестаёт быть исповедью. "Каждый, как бы он ни был велик или ничтожен, может погибнуть лишь от собственной руки", - утверждает Уайльд от первого лица. Об этом наш спектакль. Так что конфликт Гения и толпы здесь ни при чём.

- Вы вообще согласны с тем, что художник противостоит обществу, что художник неизменно обречён на одиночество, или же всё-таки какие-то иные механизмы определяют взаимоотношения творческого человека и окружающего мира?

- Я думаю, что отличительное свойство Художника - это стремление к Абсолюту, к достижению совершенства при ясном и отчётливом осознании, что достигнуть совершенства невозможно. То есть жизнь Художника (творчество) - это только путь, путь, не приводящий в конечный пункт назначения. В этом заключён определённый драматизм, поскольку при таком подходе к жизни (творчеству) во всяком достижении человек обречён обнаруживать неудачу, толкающую к новому достижению, которое тоже будет неудачей, поскольку совершенство недостижимо. Неудачи эти Художник обнаруживает сам даже тогда (или особенно тогда), когда окружающие уже кричат: "Осанна! Он - Наше Всё!.." В такие минуты не соглашаться с мнением большинства - это, конечно, одиночество. И - конфликт, в какой-то мере, но едва ли потому, что Художник страстно желал конфликтовать. Просто он знает, что Абсолют недостижим…

- Своего "Уайльда" Вы заставляете возвращаться с Того Света в попытке объясниться, быть правильно понятым. Насколько для Вас самого важно быть правильно понятым? То есть, к примеру, Ваш спектакль нравится зрителю или критику, но при этом человек прочитывает в спектакле совсем не то, что важно для Вас. Это задевает, раздражает, или это в порядке вещей.

- Вероятно, это, в какой-то мере, критерий профессионализма - добиваться того, чтобы тебя правильно поняли и прочли послание спектакля именно так, как ты его задумал. Для меня важно стараться отвечать этому критерию. С другой стороны, я помню одну встречу в Нью-Йорке в 94-м году, где на наш спектакль (МДТ) "Gaudeamus" пришёл Иосиф Александрович Бродский. Он долго молчал после спектакля, и все мы замерли, глядя, как он взволнованно думает. Потом Бродский сказал, что больше любит не смотреть, а читать (дальше я запомнил, практически, дословно), предпочитает спектаклю книгу, где в каждой реплике заключено разнообразное содержание. В то время, как актёр неизбежно даёт что-то одно, и стереоскопический эффект исчезает. Это, на мой взгляд, неоднозначная, непростая мысль.
Я думаю, что спектакль, как целое, подобен книге в том смысле, что оставляет возможность самых разнообразных прочтений зрителем, который наделён воображением и участвует в совместном с артистами творческом акте во время просмотра спектакля. Поэтому радостно, когда видевшие спектакль расслышали то, что ты хотел сказать. Бывает небезынтересно, когда увидели то, на чём ты сам не очень-то концентрировался. Есть несколько близких людей, чей взгляд позволяет додуматься до новых, следующих смыслов, которых ещё не коснулся. В любом случае, я не вижу смысла вступать в полемику с кем-то, кто увидел в моём спектакле то, чего, на мой взгляд, там нет или не увидел чего-то, что мне там заметно и важно. Хуже всего, когда в спектакле ничего не понятно, то есть, нет ничего, что могло бы вызвать у зрителя чувство. Это и называется словом «скучно». Это настоящая катастрофа.

- В ближайших планах "Творческого проекта Алексея Девотченко" спектакль по Мандельштаму в Вашей постановке. Много точек пересечений со спектаклем "De profundis" - сложившийся ваш актерско-режиссёрский тандем с Девотченко, и, конечно, прежде всего, материал, его ГЕНИАЛЬНЫЙ персонаж, отнюдь не созданный для мученичества, но ставший тем ПОЭТОМ, каким он стал для всех нас, в том числе, "благодаря" перенесённым им страданиям….
Если можно хоть что-то говорить о едва начатой работе - какой творческий импульс определил Ваше согласие на эту работу? Что Вы увидели в этой истории, что стало для Вас особенно интересно?

- Думаю, что ещё рано говорить подробно и обстоятельно на эту тему. Тем не менее, одним соображением хотелось бы поделиться. Я был согласен начать эту работу уже в силу того, что мне интересно и важно погрузится в исследование жизни и судьбы Мандельштама, особенно в сотрудничестве с Алексеем Девотченко. Но настоящий сильный толчок к пониманию того, про что мы хотим рассказать историю, я ощутил при столкновении с прозой Надежды Яковлевны Мандельштам, суть которой - бескомпромиссное свидетельство о времени уничтожения духовной жизни, как таковой, и создание проверенного на себе "учебного пособия" по выживанию в те времена, жить в которые не стоит, во времена абсолютного мрака и абсолютного страха. Читая мемуары Надежды Яковлевны, я вдруг, как никогда прежде, остро ощутил, что её "пособие" вот-вот может оказаться нарасхват у нас, живущих в новое время, когда Мандельштама нет, а сила, убившая его, есть.

главная страница
сотрудничество контакты
гостевая книга карта сайта
спектакли
афиша
новости
библиотека
© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
Санкт-Петербург