© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
[IV] [V] [VI] [VII] [VIII] [IX] [X] [XI] [XII] [XIII]
         "...Вот я и говорю... Хорошо в такую ночь на обыск идти или на изъятие!
Случись мне сейчас доставлять кого-нибудь, так я бы машину отпустил и прошелся бы пешочком по улицам... Под трамвай бросится? Да не ходят трамваи!.. Убежит? А куда ему бежать? Никуда не убежит... Ну что, что инструкция? Всю жизнь в инструкции не загонишь. А жизнь эта вся какой инструкцией предусмотрена? Или - белая ночь… Ну-ка спрячь ее, отмени, запрети! Не упрячешь. Знаю. "Путь следования". "Способ доставки". "Предупредительные меры". Все предусмотрено?..
       А меня какая инструкция предусмотреть может? Кто мою жизнь сочинил, кто предусмотрел? Если и предусматривалась, так только негласно. А сейчас делают вид, что ничего ни интересного, ни поучительного в моей жизни не было...
Может, кто-нибудь от своей жизни и отказывается, таится, а я своей жизни не стесняюсь; жил не для себя, был солдатом, был, как у нас говорили, отточенным штыком... Наверное, и у меня какие-нибудь недостатки были. Возможно. Но во­пиющих недостатков не было, и побегов лично у меня не было, представьте себе! От меня всегда можно было ждать добросовестных действий и грамотных поступков, и поэтому могу сказать с чистой совестью: хотите - хвалите, хотите -журите, а от эпохи своей меня не оторвешь! Была задача ­слиться с эпохой, и я с ней слился! А эпоха была прекрасная, каждый день приносил на алтарь новые успехи благодаря сознательному отношению кадров к своему делу. И я свой долг исполнял до забвения самого себя и своей семьи и не задавал вопросы, когда меня употребляли на разные дела: и на труднейшие и на простые. Да, приходилось расчищать тухлятину, расчищать дорогу новому миру, чтобы люди могли спокойно веселиться и рукоплескать вождям. Сейчас многое что-то не вспоминается, а тогда вопрос стоял четко: взбе­сившиеся псы капитализма не могут пережить наших три­умфальных успехов и пытаются разорвать на части самых лучших из лучших людей нашей земли... А для напоминания о прожитом мною времени, ставшем уже достоянием еще не написанной истории, подчеркиваю один только момент. Когда на шахтах и рудниках, на стройках, во дворах фабрик, в цехах заводов и на верфях, не говоря уже про учреждения, люди собирались вместе и все вместе поднимали руки, го­лосуя, допустим, за смертный приговор троцкистско-зиновь­евским агентам фашизма, разве они крови хотели? Девуш­ки-то эти симпатичные, пионеры тем более или пентюхи какие-нибудь деревенские? Нет, это они сливались с эпохой и творили историю... Все вместе, своими собственными ру­ками. Говорят теперь, кое-кто вроде ошибался, не верю, но допускаю, а вот в то, что народ ошибался, это уж извини!.. За такие взгляды и сегодня никто не помилует. Когда Андрей Януарьевич требовал, чтобы за каждый волос вождей пре­ступные элементы отвечали головой, он находил всенародную поддержку; не помню, чтобы кто-то ему возражал или спорил. Непревзойденная любовь к вождям была, непревзойденная! Это сейчас - улыбочки, ухмылочки, анекдотики... (курсив - АТ).
       Вообще-то ты сколько на этой фабрике? Три года? Смот­ри-ка, и уже в праздничное дежурство назначают... Верно, предпраздничное, завтра еще тридцатое, но все равно. Доро­жи. Тебя из резерва поставили? Я знаю. Должен был Телюкин дежурить, с гнильцой человек... Я знаю, многие упираются, отказываются под разными предлогами, лишь бы в празд­ничное дежурство не залететь, а я так с охотой. И не для того, чтобы ночь там или день в директорском кабинете посидеть при телефонах и красной папке. Уж чего-чего, а кабинетов повидал, и пошире повидал, и вид из окна не на занюханный этот садик да заводской забор, а, можно сказать, на главные площади Северной Пальмиры. Из Смольного выводил... Что ни говори - целая жизнь за плечами...
       Обратил внимание, какая здесь мебель?
       Я только устроился сюда, первый год работал, взял отпуск за свой счет, а резолюция нужна директора, зашел к Николаю Ильичу подписать, посмотрел на эту мебель, только что не ахнул. Спросил еще тогда между прочим: "Не знаете, Николай Ильич, как в ваш кабинет эта мебель попала?" Говорит, что вроде она тут еще чуть ли не с довоенных времен... А я как раз в довоенные времена ее и описывал. На набережной, почти напротив Академии художеств, домик такой, на вид ничего особенного. Только в домике этом на втором почти что этаже была казенная, как говорилось, квартира генерал­-полицмейстера Санкт-Петербурга, а в последующие времена, надо думать, для аллегории, жили там начальники ленин­градской милиции. Хозяин этой квартиры оказался элементом из правотроцкистского блока, так что убирали его с полной конфискацией, и все эти предметы я описывал, и бюро это с бронзовыми египетскими головами, тогда они по всем углам были... Смотри, здесь не хватает и здесь двух еще. Диван, этот самый, с деревянной гнутой спинкой и лимонной обшивочкой, столик... Кресел было шесть, сейчас только два осталось. И что меня еще в то время восхитило, так это рояль из карельской березы! Николай Ильич поинтересовался, почему я про мебель спрашиваю, только я уклончиво так, дескать, очень красивая мебель, рояль в особенности...
Сколько поучительных историй хранится под этой синей вохровской тужуркой! Бури прошел, ураганы, можно сказать, и уцелел, и это особенно ценно... Оглянусь, бывало, и сам не понимаю - как уцелел?.
А до того как сюда пришел, я в тюрьме побыл, в ДПЗ меня наши устроили, старшим контролером по этажу... Ну, ­что там? Режим знакомый, посты по табелям, вообще-то дело нехитрое, а ведь не смог, ушел. И знаешь отчего? Контингент... Не тот нынче контингент, с прежним не сравнишь. Раньше народ все больше положительный, тихий, несколько пришибленный, глаза таращат да воздух, как рыбы, хватают... Правда, писать любили, куда только не писали, ну, первое дело, конечно, Сталину, это все тут же и оставалось, а в другие адреса хоть и редко, а доходило, потом, конечно, обратно возвращалось для ответа... Да... Если раньше, ну, один из пяти был опасный, так теперь они чуть не все такие... Он у тебя даже в карцере что хочет творит, и чуть что: "Прокурора зови! Зови, гад, прокурора!" А ты ему только пять суток накинешь, это если подследственный, ну, если осужденный, можно и до десяти, и все!.. Что творят? Да что хотят. Первое дело, это в карцере лампочку как-нибудь повредить. Как лампочка погасла, так вызывай из хозобслуги, а тот ему и покурить подсунет и новости... Какой уж тут режим? В последнее время во внутренней охране и собак завели, дали собачек на усиление, а все равно... Спрашивали меня, когда уходил, почему не остаюсь, почему перехожу даже с потерей небольшой в деньгах. Ответ один - ухуд­шение контингента. Пильдина знаешь? Тоже из ДПЗ ушел, нет, работать стало несравненно тяжелей...
       А лишнего не скажу, и не потому, что подписка или там, как говорится, честь мундира, просто не было и нет у меня в привычке лишнее говорить, поэтому, видишь, жив и здоров еще, не жалуюсь, любуюсь сквозь прозрачные окна на умытый весенними ветрами город, в отставку вышел и при орденах и с пенсией, хотя опять же и не по своей, скажем так, инициативе, а все-таки не так, как Пильдин... Знаешь Пильдина? В транспортный его пристроили... А Ка­теринича с шестого поста? Их-то поперли, ого-го, горели ребята. Как раз тогда прошла директива не считать службу в органах особой привилегией при назначении пенсий. Это были времена, я тебе скажу... Сначала даже несколько судов успели провести. Ты-то не помнишь, наверное, а начальника Новгородского управления судили, дали ему десять лет! За что, спрашивается? Дали и сами задумались, поняли, что так можно очень даже далеко зайти. И потом уже пошло на тормозах. Тогда много наших в вохру пошло. А директор наш Николай Ильич до сих пор на меня косится, так и не пойму, вспомнил, не вспомнил... Но не признается, видно, боится ошибиться, а я его отлично помню по сорок девятому году. Он же вовсе не Николай, его настоящее имя Нарзан. По паспорту Нарзан, и в ордере было указано - Нарзан, ордер по паспорту выписывается. Он же из беспризорников, у него вообще до детдома имени не было, а было такое название, наверное, откуда-нибудь с Кавказа в Питер занесло. Понятно, с таким именем жить не очень-то удобно, надо всем объяснять... Знаешь в Лесном Дом ученых? В парке, около Политехнического... Устраивали в этом Доме ученых свои встречи уж не знаю что за городские начальники, что это были за вечера, тоже не знаю, только все они потом по пятьдесят восьмой статье пошли. Вот этот самый наш Нарзан Иваныч, Николаем Ильичом ныне именуемый, и был в этом доме директором-распорядителем...
       Я ж действительно белые ночи до ужаса люблю, столько у меня всего с ними связано, а последнее время - воспоминания.
       Ну, что такое белая, с одной стороны, и ночь - с другой? Ошибка природы! А может, сон? Честное слово, сон. Иногда сижу и думаю: город спит и сам себя во сне видит. А оглянешься иной раз и думаешь: может, и жизнь вся сном была? Что от нее осталось? Жизнь прожил, а кому расскажешь? Себя не жалел, делу отдавался... Возь­ми те же ордена... Был у нас генерал Поддубко. Раз он меня взял с собой в подшефный детский дом вот так же под праздники, только на ноябрьскую. Он в орденах, при параде, а я гостинцы нес, яблок ящик, конфетки там, пря­нички. А Поддубко был фигурой, у него к Лаврентию Пав­ловичу прямой ход был, все это знали. Да... Он как рас­считывал: детей построят, будут подходить, а он каждому из коробок будет выдавать, кого по головке, кто постар­ше - за руку... А вышло что? Только он в большую ихнюю комнату вошел, они как на него набросятся, осо­бенно мелюзга. На диван только что не повалили, на колени к нему лезут, за погоны хватают, ну и ордена, конечно! Орденов у него было порядочно. Крупные ордена. Орут мальчишки: "Это ему за танк дали!" А другие спорят: "Ле­нина за танк не дают! Это за самолеты!" А те снова, как сейчас помню: за танк да за танк! И галдят так, что он и слова сказать не может, а дали бы ему слово, что бы он смог сказать? Ордена были за конкретные дела, а не за выслугу да к годовщине, как нынче модно стало. Что он теперь внукам своим рассказывает: за танк или за самолет? Вот, выходит, и моя биография никому не нужна.
А ведь прожил, как велели! Только где они те, кто велел? Будто они в другой жизни остались... Да не все.
Пильдин наш начальству машины подает, а чего на людей кидается? Турнули без пенсии, это обидно, здесь любому посочувствуешь. Правду сказать, жесткий был служака, обычно его посылали, когда на транспорте надо было брать или из другого города доставить: из Лодейного Поля, из Киришей. Не любит он меня, никогда не здоровается, будто не знакомы.
       Знакомы, еще как знакомы. На этой самой фабрике в тридцать пятом году он в электроцехе работал, а больше по комсо­мольской части старался. Сын сапожника, образования не больше, чем у Ваньки Жукова, вот и ударился в комсомол. Думал, заметят. Заметили. Пришла на фабрику разнарядка: двоих в межкраевую школу НКВД, Гороховая, два, место знаменитое. Кстати, второй-то не прошел, а Пильдина взяли. В тридцать шестом взяли, а уже в тридцать седьмом по причине острейшей нехватки кадров досрочно выпустили, хотя курсы, вернее, школа была двухгодичная. Понадобился народ для дела очень остро, вот и ограничились одним годом обучения. И в школе он отличился. Была там какая-то волейбольная команда, о ней и не слышал никто, а Пильдин, тут уж ничего не скажешь, играл классно, и в распасовочке, и у сетки. Команду сделал - гремела... Но где гремела? В наших кругах. Хоть люди и молодые, еще никому не известные, а как-никак засекреченные, так что приходилось им много играть просто со своими же старшими товарищами с Литейного и с командами воинских организаций. Народ молодой, азартный, и разделывали они своих старших то­варищей под орех. У команды авторитет... Кто капитан? Капитан - Пильдин: Кстати, его и в Ленинграде оставили, и звание-то капитанское довольно быстро получил, из ихнего выпуска вообще первый, и еще до войны нацеливался на ответственные дела и выполнял их четко. Глушанина, на­пример, надо было брать, секретаря Новгородского горкома. До войны Новгородской области не было, а у Глушанина этого с местным товарищем из НКВД были контры какие-то, то есть взаимная неприязнь, и поручить ему брать Глушанина как бы неэтично, подозрения на месть могли возникнуть, личные счеты... Нет, в Новгород не посылали. Не знаю, уж прибыл Глушанин или вызвали его в Ленинград на сове­щание, дело обычное, а у нас как раз был культпоход в Малый оперный с женами, с буфетом, редкое даже по тем временам мероприятие... Во втором антракте вышли покурить прямо на площадь, тепло, каштаны цветут, стоим, курим, погода отличная, настроение... Подкатывает "эмочка", при­хватили Пильдина и вперед. Оказывается, был уже и ордерок сделан, и в Смольном прямо с совещания ему этого нов­городца и выдали...
Межкраевая школа, кстати, как раз рядом с Исаакиевской площадью была, так что на вечернюю прогулку ходили с песней вокруг германского бывшего посольства. Любимая у них была: "Стоим на страже..." Неловко с песней получи­лось... Текст помнишь?
IIIII 
Санкт-Петербург
III
IIIIII
IIIIIII
Стоим на страже
Всегда, всегда!..
А если скажет
Страна труда,
Винтовку в руки,
В ремень упор!
Товарищ Блюхер,
Даешь "Отпор"!..
       Песня лихая, маршировать легко, только летом как раз тридцать седьмого, если память не изменяет, полетела вся военная головка, вместе с ней исчез и "товарищ Блюхер", потом слышу лет через несколько - опять ее поют. И "упор" остался и "Отпор" остался, а вместо "Блюхера" пели "даль­невосточная, краснознаменная", даже еще лучше.
На Исаакиевской до самого начала войны у посольства флаг со свастикой висел. Я, к слову сказать, с графом Шуленбургом лично и за руку... Он ехал поездом из Фин­ляндии в Москву, тогда же было, в тридцать седьмом. На­значают меня в гласную охрану, а гласная - значит, в форме. Встречали его на Финляндском вокзале, нас всего четверо было, а сколько в негласной, я этого знать не мог. Выходит из вагона типичный такой немец, ни с кем не спутаешь. Его встречают, мы, как полагается, "коро­бочкой", до него ну как до тебя, даже ближе. А он хоть и граф, и солидный такой, а улыбается и со всеми за руку... И мне руку протягивает, улыбается и что-то еще говорит по-немецки. Я не понял, мы тогда усиленно эс­тонский, латышский и литовский учили, на немецкий нас не ориентировали. Мне потом пересказали слова Шулен­бурга, оказывается, он пошутил: "Прогнали, говорит, гра­фов, а теперь вон как охраняете". Ну я, чтобы дураком не выглядеть, улыбнулся, и оказалось очень даже уместно, Шуленбург, наверное, подумал, что я его и без переводчика понимаю. В сорок четвертом Гитлер повесил его за под­бородок на крюк. Знал бы, что Шуленбург еще в сорок первом предупреждал Сталина о готовящемся нападении и даже о дате, висеть бы ему на крюке тремя годами раньше. Вот тебе и граф! Он же официально послом был в СССР, а себя при Гитлере пешкой не считал, имел свое мнение, жизнью рисковал, хотел войну предотвратить с нами, понимал, что Германия об нас зубы сломает, и пошел фактически на предательство, на государственную измену с точки зрения Гитлера... Вот самоуверенность-то к чему приводит... 
Меня в гласную часто брали за габариты - рост пятый, размер пятьдесят четвертый, спина, как щит у "максима"...
       А если к Пильдину вернуться, был у нас с ним один эпизодик, был... Давай-ка сейчас ты без меня здесь посиди у телефонов на всякий случай, я территорию обойду, а вернусь и расскажу, занятный эпизодик..."
>>  читать дальше  >>