© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
[V] [VI] [VII] [VIII] [IX] [X] [XI] [XII] [XIII]
         "На проспекте здесь, чуть подальше, в сторону Льва Толстого, к площади, сразу за столовкой арка, а за аркой мастерская, где шариковые ручки заправляют. Заходил? Ну!.. Обратил внимание, помещение небольшое и только один вход, С улицы, и витрина во всю стену, дверь и витрина, помещение метров восемнадцатъ-двадцать квадратных, не больше, и никаких тебе тылов... Вот за этой витриной на виду у всех прохожих мы с Пильдиным две ночи провели и один ясный день. Вот тебе и незримый фронт! Останавливайся все кому не лень, стой перед этой самой витриной и разглядывай... Вообще-то большинство людей редко понимают то, что у них на глазах происходит, как любил говорить Казбек Иваныч: "Наш человек привык ушами видеть!" Да, за витриной этой картинка была, конечно, странная, да мало ли странных картинок в наше время было...
       Сорок восьмой год, июнь месяц, суббота. Поезд такой-то, вагон такой-то, место такое-то. Снять на станции Тосно и доставить: рост чуть ниже среднего, комплекция спортивная, возраст тридцать семь, волосы слегка вьющиеся, нос пра­вильный, губы, одежда и т. д. Впрочем, до волос вьющихся еще далеко было, не успели отрасти. Но вот особые приметы: "кисти рук маленькие". И правда, когда брали, я как раз обратил внимание, что это за примета "кисти рук маленькие"? Оказался довольно крепкий молодой мужчина, сложение хорошее, даже морда широкая, симпатичная, а кисти рук, как у девочки... Дали нам "ЗИС"... "ЗИС-101", отличная машина, не то что "эмочка", в "эмке" сидишь торчком как-то, как вот на боровах, а в "ЗИСе" прямо как на диване... Примчались в Тосно часам к шести, на станцию, через полчаса примерно подошел поезд. Минуту он там стоит... Нет, вру! Нам его как раз остановили на минуточку. У него в Малой Вишере была первая остановка, это уже за Тосно. Сняли мы этого, "кисти рук маленькие". Группа наша три человека: Хунт Вальдемар, эстонец, человек изумительно хладнокровный и сдержанный просто до величия, оказалось потом, он по-русски не очень хорошо, вернее, не очень быстро понимал, отличный парень, вторым номером я был, и за старшего Пильдин. Он уже был в майорах, хотя у него шесть классов, а у меня почти оконченное среднее. Все идет спокойно, не предвещает никаких неожиданностей. Где-то около девяти вечера приезжаем в город, везем его во внутреннюю тюрьму, в политизолятор, а там его не прини­мают! Представляешь? Не принимают. Здесь надо отдать до­лжное, работы было много, страшно вспомнить, брали по пятьсот-семьсот человек за ночь, но все исключительно по закону, как полагается, порядок был исключительный. Если коммунист, то без санкции райкома не арестовывали, если райкомовское начальство, то санкция обкома непременно... Чтобы без санкции райкома арест? Или обыск без ордера? Да не было этого никогда. Не было такого! А уж чтобы в изолятор кого-то без соответствующего документа... Только здесь случай оказался особый, можно даже сказать, исклю­чительный. Ни санкции, ни постановления... Брали по звонку, по телефонному личному указанию, оперативно. Пильдин рас­считывал, что к нашему возвращению все будет оформлено, а тут суббота... трудно сказать, что там произошло, но бумаг нет, а у нас устное приказание, кому его предъявишь? Ну, Пильдин грудью на начальника тюрьмы, то есть изолятора, пошел: "Принимай арестованного, лично отвечать будете!.." А тот тоже не из робкого десятка, да что ему майор, если он умел и с генералами на басах разговаривать: "Будете горло драть, я вас сейчас приму! Как я его оформлю? Как он у меня будет проходить? Мне же его на содержание надо ста­вить!.." Поорали они друг на друга, понервничали. Мы сидим на Каляева в машине, выходит Пильдин, как пес побитый. Можно было бы в дежурку сунуться, попросить, но дежурил Вакатимов, хороший "друг" Пильдина, терпеть его не мог, "волейбольным майором" называл, так что нечего было и мечтать. Шофер-то не из оперативки, не дежурный, его тоже схватили, как и нас, по-быстрому, видит, такое дело, попросил нас покинуть... Мы покинули, что делать. Оказались вчетвером попросту на панели. Пильдин еще полчаса побегал, попытался кого-то найти, куда-то звонить, но - дробь!.. Что делать? На той стороне, за Невой, Финляндский вокзал, на трамвае ехать с арестованным вроде неловко, потопали ногами через Ли­тейный мост, четыреста шагов, у меня мерено. Пильдин стал дежурному от транспортной милиции объяснять: поскольку снят задержанный с поезда Октябрьской дороги, а Финлянд­ская дорога и вокзал тоже Октябрьские, он вроде обязан... А ушлый такой капитан попался, сразу понял, что-то тут не так, спрашивает: "Зачем же сюда вели, поместили бы на Литейном, и Кресты рядом, и на Лебедева..." По-человечески можно было бы договориться, а Пильдин в амбицию пошел: "Я не обязан отчитываться, товарищ капитан!" Напирает на капитана. А тот ему: "У меня здесь гостиницы нет и нет комнаты отдыха, товарищ майор!" Напирает на майора. Так мы снова оказались на улице.
Дело к ночи, хотя ночь и белая и довольно тепло, но как-то не по себе. Хоть домой веди! Только приведи такого, будешь потом всю жизнь объяснительные писать... У меня портфель арестованного, у Вальдемара чемодан. Хороший чемодан, с кожаными ремнями... Арестованный и Пильдин налегке. А кругом граждане гуляют, молодежь, песни то там, то сям, речные трамвайчики по Неве... А мы как псы бездомные.
       Пошли, говорю, на улицу Скороходова в Петроградский райотдел милиции, как-никак я там перед войной поработать успел, может, по старой дружбе пойдут навстречу. Но на­встречу не пошли. На Большой Монетной милиция была в доме церковного причта - лицейской церкви. Напротив рай­кома дом этот самый. Там и готовы были мне помочь, но не смогли. Все осторожные такие, пуганые, трясутся за свою шкуру, а о деле в последнюю очередь. Видите ли, для нашего задержанного нужно отдельное помещение, нельзя его в общей камере, а у них было в тот вечер все забито... Думаю, связываться не хотели. А может, и еще что... Комитетчики вообще-то на милицию свысока поглядывали, сверху смот­рели, ну и милиция любила посмотреть, как другой раз комитетчики кувыркаются...
Бредем по Кировскому почти бесцельно и вот у дома че­тырнадцать натыкаемся на дворника - и так проспект вычи­щен и прибран, последние пустые трамваи в парк Блохина да Скороходова подбираются, а тут дворник - лошадка райпи­шеторговская оказию оставила, а он тут как тут, в белом фар­туке. Мало дворников-мужиков после войны было, все больше бабы, а этот с таким видом, будто ни войны, ни революции... Пильдин раз ему удостоверение: задержан опасный преступ­ник, немедленно предоставить помещение для содержания до понедельника. Этот и вопросов задавать не стал. Пошли они тут же вместе управдома поднимать, подняли, он и открыл нам красный уголок жэковский. Этот самый, где сейчас шариковые ручки заправляют. Только что стол красным покрыт, а так ­одно название красный уголок: два стула, две обоймы по три откидных сиденья из какого-нибудь клуба, из украшений ­лозунг коротенький, плакат о подписке на заем и портрет товарища Кагановича. Но главное - окно во всю стену и прямо на тротуар, и некуда укрыться, ни занавесок, ни штор.
       И то ладно, крыша над головой и есть на что присесть, уже ноги гудели.
       Арестованный всю дорогу молчал, ни единого слова не проронил, только, когда расположились, говорит: "Дайте мне портфель, я есть хочу". Достает оттуда котлетки домашние, бутербродики и бутылку коньяка... Так мы под покровом белой ночи, как товарищи по несчастью, эту бутылочку и раздавили...
       Что за птица арестованный? Ерундовая, в сущности, ис­тория. Был, оказывается, у него роман не роман, но какие-то печки-лавочки с дочкой одного... в общем, фамилии называть не буду. Папаше это не понравилось, женишок где-то что-то ляпнул лишнее, дали ему как "язычнику" пятерку и - в Воркуту. При освобождении в сорок восьмом предупредили честно: появишься в Ленинграде, получишь еще пять. Ну, а этот схитрить решил, билет себе организовал транзитный через Ленинград, так что вроде бы он и был в Ленинграде и как бы не был. Списался с родней, чтобы она его на вокзале встретила-проводила, там между поездами часа три было... Пока наши созванивались, ставили в известность, ждали решения, вот и получилось, что пришлось фактически поезд догонять, и ни тебе санкции, ни ордера по-человечески выписать не смогли... Нехорошо, тут уж надо признаться. С другой стороны, билет у него был то ли в Пензу... нет, вру, в Инзу, под Саранском. Сам посуди, не оттуда же его потом на пересуд возвращать? Но что нехорошо, то нехорошо... Кто не работает, тот не ошибается, были ошибки, были...
       Да, сидим мы, словно на витрине выставленные, комната маленькая, спрятаться, укрыться некуда, окно огромное, чис­тое... Останавливаются парочки, смотрят... Прохожие хоть и редкие, а все-таки появляются, суббота, и погода хорошая, белые ночи, гуляет народ... Ну что в нас такого? Четыре мужика, в конце-то концов, на столе закуска, картинка вроде бы самая обыкновенная, а я заметил: сначала большинство смотрят, улыбаются, а потом быстренько-быстренько отходят, и по лицу будто мокрой тряпкой провели, улыбочка сходит. Он в штатском, мы в штатском, один дремлет, двое разго­варивают, обыкновенное дело, а народ даже немножко ша­рахается. Или нервы у людей после войны в Ленинграде ни к черту стали? Пережил, конечно, народ много. В сорок восьмом году в городе еще пустовато было...
Ладно. Этот в уборную запросился, задержанный, имеет право.
       Я Пильдину говорю: здесь же рядом, на трамвайной остановке, роскошный общественный гальюн на углу Горь­кого и Кировского.
       Кстати сказать, гальюн знаменитый, овеянный легендой. Построен он был в виде виллы, с выкрутасами, с башенкой, со шпилями, кладочка узорчатая, черт знает что! Замок из немецкой сказки. А история, говорят, такая. На том месте, где мы сидим, был увеселительный сад, и принадлежал он хозяину Центрального рынка Александрову. Богат он был до невоз­можности, ну, если туберкулезную больницу со всем обору­дованием городу подарил, на свои деньги, в порядке благотворительности, она и сейчас стоит, мы там флюорографию проходим... Да знаешь ты, красный дом налево перед Камен­ноостровским мостом. В конце Кировского. Считался Александров миллионщиком. Вот про него и рассказывали, что приударил он за одной высокородной дамой, допустим, за баронессой. Та сначала ему хихоньки-хахоньки, надежду по­давала, принимала, как говорится, ухаживания, а как до дела дошло - ни в какую! Уж не знаю, как он там ее добивался-­уламывал, не купчишка лабазный, не в смазных сапогах, ка­питалист, манеры, автомобили, Европа!.. А та не дает, и все! Состоялся у них решительный разговор, она ему напрямую - мужик! Ты, говорит, мужик, а я - баронесса! И весь разговор! Ручку пожалуйста, но только вот посюда, а дальше ни-ни... Утерся господин Александров. И что интересно, дамочка, го­ворят, не такая уж неприступная была, и от этого ему было особенно обидно. Отомстил. Жила она  в доме в начале про­спекта, рядом с виттевским особняком, Институт охраны дет­ства там потом был, окнами на угол Каменноостровского и Кронверкского по-тогдашнему. Обратился ухажер к городским властям: "Радея о народном здоровье, могу соорудить в саду Народного дома общественный туалет, типа сортир, на свои деньги". Отцы города, так тогда называли горсовет, с благо­дарностью принимают дар, предмет необходимый, и место бойкое. А проект потряс роскошью - замок не замок, терем не терем… А был этот "замок" точной копией загородной виллы этой самой баронессы, неприступной для удачливых выходцев из простого народа. Вот и любуйся, как любой жи­тель города пользуется твоим гостеприимством!
       Ну, она, ясное дело, тут же съехала, квартиру поменяла, поселилась у Николаевского моста, мост Лейтенанта Шмидта. А он и там гальюн под окнами! Правда, попроще. Она, бедная, на другую сторону Васильевского шарахнулась, к Тучкову мосту, а он и там "виллу общего пользования" ей под окна...
       Соловьев после войны в Ленинграде пропасть была. Даже в садике у Александровского театра имени Пушкина, это ж прямо напротив Елисеевского магазина, на Невском! А здесь, в саду Нардома, для них просто рай. И вода рядом Кронверка и кусты... Поют, перекликаются, красотища!
Ночью любой звук становится особенным, вес у него другой, чем днем, и оттого, что ночью звук редкость, заду­мываешься над ним, смысл в нем ищешь. Возьми воробья, ерундовая птица, днем они верещат, разве слушаешь, а вот под утро они такой концерт зададут... Я иногда с большим интересом слушаю, слушаю и задумываюсь над жизнью тех, у кого свой голос и коротенький и не очень интересный, а вот как вместе сойдутся, как вместе заголосят, так и любого соловья забьют. Сила! Соловей тоже, я тебе скажу, птица не фасонистая: носик остренький да тельце веретенцем, вот и вся птица, а цену себе знает. Большинство певцов ищут себе место повозвышенней, тот же скворец, даже синица, иволгу возьми, на дерево взлетит да еще на самые норовит верхние ветки, а этот на кустике, на сучке каком-нибудь неприметном пристроится, а то и вовсе на пеньке, а ему и не надо вверх, его и так и слушают и слышат... А запоет - будто небо раздвигается, будто земля шире становится... Слышал я юж­ного соловья, ну и что! У нашего северного голос литой, крепкий, чистый, а как щелком пойдет, так словно гвоздики ледяные тебе в душу забивает, ей-богу, дыхание останавли­вается, будто это не в его груди, а в твоей, ночной прохладой переполненной, песня теснится и наружу рвется. Красота!
       Да... А заведение это со шпилями да башенками только до часа работало, на ночь закрывалось, но мы подошли вовремя, начало второго уже было, старуха в клеенчатом таком фартуке уборку делала. Нас пустила, я документ показал, все культурно, честь честью...
       А соловей для меня к этому времени был птицей осо­бенной. Меня же в разные дела употребляли, хоронить тоже приходилось... Собственно, не то чтобы хоронили, закапы­вали... Гробы? А зачем им гробы нужны?.. Вообще-то не нужно вам этого знать. А закапывали не так чтобы далеко от города, сказать, так другой и не поверит, что, в общем-то, так близко.
       Место, я тебе скажу, соловьиное.
       Сначала идет взгорок с поселком, а потом просторнейшие поля, и упираются эти поля в гряду уже настоящих холмов, покрытых лесом. Место пустынное. На границе холмов и полей, в складке местности, ручей, над ручьем тальник, ивняк, - самое для соловья прелестное место, лучше не придумаешь… Туда и выезжали. Работа нешумная, мы им не мешаем, они нам. Это я про соловьев говорю. Бывал я в этих местах и зимой, и осенью, и летом в дождичек, но первый раз, это я отчетливо помню, дело было именно в конце мая. Я высказал между прочим восхищение пением соловья, а Гесиозский, он тогда за старшего был, сказал, что лично ему приятней пение иволги. С начальством не спорят, только я при своем мнении остался.
       Что в соловье самое интересное? А? Никогда не знаешь, какое он следующее коленце выкинет, каким ключом пойдет... Стукнет с отсвистом, стукнет да вдруг словно сухие досочки просыпет и кастаньетами: тра-та-та-там... тра-та-та-там… и сразу без передыха, длинно так, тонко-тонко, таким свистом, что прямо через сердце проходит... И тянет из тебя душу, и тянет... Жутко делается... Ночь как-никак... С одной стороны, пусто, с другой стороны - спят, а он душу из тебя вытягивает, вытягивает... И когда замучает вконец - бросит, да как грох­нет, как раскатится, это уже всерьез... И пошел, и пошел! Жизнь - копейка! И с треском, и с посвистом, и с оттяжкой, и с надломом, и с горы, и в гору, и по кругу!.. Раз! И замолчал, собака... в самом неожиданном месте, гад, оборвет, чтобы тебя врасплох застать, словно сам решил послушать, бьется у тебя сердце или встало. И в молчании этом, в тишине между двумя выступлениями, для меня самая жуть. Хорошо, если дальнего соловья услышишь, а то будто в дыру какую ва­лишься, какие только мысли в эту минуту в голову не залетят... Тишина мертвая. Лопаты шваркают, топор по корням пройдет, будто кости рубят, и слышно только - в ручье вода булькает, словно кто-то все время негромко горло полощет. И в тишине этой начинает казаться, что мы последние люди на земле: вернемся в город, а там никого и вообще - никого нигде, на всем белом свете, и дня не будет, будет только эта белая ночь без конца и тишина... Такие вот мысли лезли, особенно когда своих приходилось закапывать. По правилам не гово­рилось, разумеется, кто да что, не наше дело, но когда свои были, то обязательно так или иначе просачивалось. Были же и у нас нарушители, что греха таить, за то время, что я служил, со всеми своими отъездами, состав у нас переменился, и не один раз, в те времена высокая текучесть была и у нас, и в исполкоме, и в горкоме тоже... Возьми того же Гесиоз­ского... Была у него присуха, зазноба, значит, знаменитая проститутка Дублицкая, гражданочка ничем не опороченная, ни в чем таком не замеченная, она нам его и сдала, Он ее подружек прямо с улицы к себе таскал, арестом пугал, да еще дрался. Бытовые моменты его сильно компрометировали в нравственном отношении и в моральном. Похвастался он ей как-то под пьяную руку, что награжден звездой эмира бухарского в двадцатом году. И тут интересное совпадение произошло: квартира у Дублицкой была рядом с Карповкой, как раз в доме эмира бухарского, вход через второй двор с колоннами. Так по совпадению больших и малых моментов сомкнулась для него цепь, под тяжестью которой он должен был погибнуть. И погиб.
       Что еще хочу о соловьях сказать?
       Он же и в дождь поет и в туман. Не слышал соловья в тумане? Поет одна птица, понимаешь умом, что одна, а звук со всех сторон, кругом белым-бело, и не знаешь, может, ты уже и не на этом свете, может, это уже тебя самого зака­пывают... Кто там, в раю, поет? Соловьи или кто? Шучу.
Да, еще небольшой такой штрих к картине, маленький разговорчик в заведении с башенками и шпилями; там внутри сидячие места открытые спереди, перегородки только боко­вые, надевает арестованный штаны и вдруг говорит: "Да, в уединении есть неизъяснимая прелесть". Высказывание дву­смысленное в его положении. Я насторожился. Самые не­ожиданные люди - это из одиночного заключения, вот уж от кого можно чего угодно ждать, да и сами они не очень-то отдают себе отчет, на что способны, что в следующую минуту выкинут. Этот вроде бы из зоны, но осторожность меня никогда не подводила.
       Выходим. Я молчу. Тогда он говорит: "Постоим немного, пять лет соловьев не слышал". По инструкции, конечно, не полагается, но здесь я подумал, раздражать его не надо, лучше постоим немного... "
IIIII 
Санкт-Петербург
IV
IIIIII
IIIIIII
>>  читать дальше  >>
IV