© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
[VI] [VII] [VIII] [IX] [X] [XI] [XII] [XIII]
         ...1948 год. Звенит в ночной пустоте соловьиная трель над Кронверкской протокой, над парком Ленина, над пло­щадью Революции, изготовившейся стать огромным партер­ным сквером в самом центре города... Навалены груды земли, прорыты траншеи, что-то корчуют, что-то рассаживают, вы­сятся пирамиды песка и гравия: то ли ищут на месте самой первой городской площади какие-то недостающие звенья для прочной и ясной исторической цепи, то ли опять закапывают что-то от глаз подальше...
Не осталось и следа от Троицкого собора, гремевшего своими колоколами славу Петровым победам, когда звонкая медь с иных опустевших колоколен, перелитая в пушки, рвала с мясом и кровью эти победы из рук опрометчивых иноземцев. Отзвонили троицкие колокола и панихиду по буйному нравом земному владыке, гнавшему кнутом и палкой врученный ему трусливыми боярами народ к какому-то одному ему ведомому счастью...
Гремят соловьи! Легкой, вольной трелью, веселым кле­котом простукивают гранитные листы, глухие стены басти­онов и куртин прославленной крепости, не сделавшей ни единого выстрела по врагу, но ставшей грозным оплотом власти в нескончаемой войне со своими неразумными подданными, и замирают, и не рвутся эхом наружу соловьиные трели, остаются в сырых опустевших казематах, хранящих тайну неизъяснимой печали, предсмертной тоски и пытки одиночеством и тишиной.
       …Редкая крепость в Европе может похвастать тем, что под ее стенами полегло сто тысяч человек, да не во время штурмов и осад, каковых за два с половиной века твердого стояния у моря не упомнит славная фортеция, а лишь за время ее постройки под непосредственным наблюдением и опекой главного досмотрщика над строительством и строи­телями, его величества государя императора Петра Алексее­вича своею особою... Пятнадцать лет гнали сюда, волокли, свозили, вывозили рабочий люд со всех концов России, быстро исчерпав небогатые силы туземцев да неведомо каких плен­ных, если известно, что по сдаче Ниеншанца гарнизон был отправлен восвояси при оружии и с пулями во рту... Учиняя Новый Амстердам на краю просторного отечества, запретил государь по всей империи возводить каменные строения, но быстрей, чем каналы, рылись ямы, куда сваливали отработан­ных строителей, быстрей, чем крепостные стены, росли холмы над костями рабов, пока правительство, удрученное не ги­бельностью места, не отсутствием жилья и пищи для своих трудолюбивых подданных, а лишь медленностью исполнения великих замыслов, не убедилось, что вольным подрядом и наймом работы будут исполнены удобнее, скорее и надежней...
       Где еще! Какая история может похвастать тем, что столица империи стала местом ссылки для ее подданных!
       Ехали скрепя сердце, не смея ослушаться, тащились, прикусив язык, торговцы, ремесленники, дворяне… Высылали изнутри России в столицу на житье людей всяких званий, ремесел и художеств, а в первую голову тех, кто имел завод, промысел или торги. Беглецов из столицы отлавливали и водворяли на место. Сохранилось имя и последнего сослан­ного в столицу, правда уже по собственному капризу. За призыв к буйству и непокорству, за устройство забастовки на николаевском морском заводе был отловлен и приговорен к ссылке токарь Скороходов Александр Касторыч, пожелав­ший и даже потребовавший, чтобы местом ссылки был Санкт­-Петербург, только что по причине ссоры с немцами поиме­нованный Петроградом. Затерялась в полицейских архивах историческая каблограмма петроградского генерал-полицмейстера, пославшего в ответ на запрос отчаявшегося в бессилии николаевского коллеги милостивейшее свое благоволение: "...одним негодяем больше, одним - меньше, пусть едет…" Дело было в суровую военную пору, в сентябре 1914 года...
       Много торжеств, пиров, гуляний, праздников и побед со­трясало зыбкую почву Троицкой площади и первых двинув­шихся от нее улиц, бойкое место, окруженное домами царских любимцев, пока не обрела она нынешнее свое гордое имя и не погрузилась в покой и тишину, изредка нарушаемую рас­катами салюта с петропавловского пляжа или какими-нибудь озорниками вроде тех, что вывесили, помнится, на Доме по­литкаторжан четырехметровый деревянный крест, чем были приведены в трепет и волнение дремавшие в непрестанной боевой готовности до тех пор войска внутреннего спокойствия со всеми своими минометами, пулеметами и безоткатной ар­тиллерией... Много веселья пронеслось над низкой луговиной, много веселых звонов и криков ликования унеслось в подне­бесье, а в землю вошла да в ней и осталась брызгавшая на палача, а с палача наземь обильная кровь колесованных, чет­вертованных, развешанных на столбах с железными прутьями, на кругах, ловко приспособленных для выставки четвертован­ных тел и милостиво обезглавленных с первого маха.
       Гремели колокола по неделям на маскарадах и празднес­твах, гремела и барабанная дробь, заглушая исступленные вопли наглядно подвергнутых наказанию. Не здесь ли новая столица начала счет своим многим казням, одну из первых освятив геометрической строгостью замысла, положенного в жизненный принцип города? Справедливо и милосердно, по жребию, лишь четверо из двенадцати отловленных злоумыш­ленников, запаливших с целью грабежа двухэтажные бревенчатые лавки новенького Гостиного двора на берегу Кронвер­ки, были подвергнуты развешиванию на четырех виселицах, тотчас же сноровисто и симметрично воздвигнутых по углам еще дымящегося пепелища...
Забредший на русский престол путями всемирного бездо­рожья император Петр III мог бы сохраниться в памяти бла­годарных потомков как государь, уничтоживший застенки и тайную канцелярию, его супруга, государыня Екатерина II, пошла еще дальше, уничтожив пытку, правда Александр I пытку еще раз уничтожил... Отмена кнута как широкоупотребительного средства поддержания порядка и нравственности в 1817 году была поручена тайному комитету под председательством графа Аракчеева. Отцы отечества долгие дни ло­мали головы над двумя каверзными вопросами: "Можно ли отменить кнут?" - и если да, то: "Чем же его все-таки заменить?" Ломал пробитую при взятии Очакова голову князь Лобанов-Ростовский Дмитрий Иванович, генерал от инфанте­рии, пожалованный в министры юстиции и исповедовавший хорошо прижившийся закон: девять забей, десятого - пос­тавь; ломал голову приблудный сын сестры графа Строганова Новосильцев Николай Николаевич, готовивший переворот 11 марта, что крайне сблизило его с государем и позволило прославиться устроением тайной канцелярии в Царстве Поль­ском; сказал свое веское слово и князь Голицын Александр Николаевич, придворный ветреник, известный своим веселым нравом и смелыми забавами, по странной случайности пре­вратившийся в главу православия и министра духовных дел, прибрал он под свое легкое крыло и народное просвещение для удобства гонений на университеты и насаждения свирепой цензуры; не хватило умственной и нравственной силы вкупе ни у графа Тормосова, ни у князя Цинцианова, ни у сенатора Плотникова, чтобы двинуть вопрос о кнуте. Правда, прогресс в устройстве внутренней стражи и организации этапов поз­волил отменить "рвание ноздрей" как меру предупредитель­ную против побегов, "поставление же знаков", присовокуп­лявшееся к "торговой казни", то бишь кнутобойству, значи­тельно пережило расправу с ноздрями. Таким образом, кнут, введенный Алексеем Михайловичем Тишайшим в ранг госу­дарственного инструмента Уложением 1649 года, не дотянув каких-то четырех лет до своего двухсотлетнего юбилея, был окончательно отменен лишь в 1845 году.
       А последняя большая кровь пролилась на площади в январе 1905 памятного года, когда спешно переброшенные по новенькому, весьма кстати построенному красавцу мосту солдатики хорошо отхлестали пулями шедших за милостью к царю жителей Петроградской стороны и Выборгской...
Гремят соловьи над тихой Кронверкской протокой, над крутыми ее насыпными берегами, где в ста шагах от парадной площади еще не отыскано и не украшено обелиском с пятью профилями место злобной и неумелой казни, когда прелыми веревками было сдавлено горло пятерым безумцам, пожелав­шим своему отечеству иной судьбы, иного блага, нежели из рук одного владыки, хотя бы и помазанного на царство самим Господом Богом!..
       Бей, соловей, в глухие каменные стены, бей в мудреные крепостные ворота, бей в тюремный засов, замкнувший ты­сячи душ, одни от света земного, другие от света истины и добра! Бог даст, и от твоего свиста кто-то проснется, вско­лыхнется под тиной житейских забот, пробудится от серого сна чья-то душа в надежде сделать хотя бы только свою жизнь осмысленной, сильной и смелой и устыдится своей немоты, своей робости, своей бесконечной охоты за мелкой выгодой - и сладкой болью отзовется на песню бесстрашной в неведении своей судьбы птицы, посланной в каменный город то ли нам в пример, то ли в укоризну...
       Бей, соловей! Твоя ночь, твоя правда!..
IIIII 
Санкт-Петербург
V
IIIIII
IIIIIII
>>  читать дальше  >>
IV
V