© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
[VII] [VIII] [IX] [X] [XI] [XII] [XIII]
         "...Вот я и говорю. Стоим мы с задержанным у сортира, чуть в сторонку отошли, как я уже сказал, слушаем соловьев. Что интересно, я в городе совершенно без страха их слушал. "Не помню, чтобы до войны здесь так много соловьев было" - это я говорю.
       А он говорит: "Кошек нет, вот и распелись. Гнездо у соловья низкое, в городе первый враг у него - кошки".
       Действительно, за войну кошек в городе почти не оста­лось, соловьям раздолье. Ну что за зверь кошка! Мало ей в городе крыс? Мышей мало? Нет, обязательно надо соловья сожрать!..
       Не помню как, от кошек перешли к любви.
       Чтобы не стоять дураком, говорю, что, в сущности, со­ловей очень небольшая птица, а вмещает в себя такое большое чувство любви и красиво его высказывает.
       Арестованный говорит: "Предрассудки. Какая любовь, если у него через несколько дней дети будут! Поразительное дело, птицы среди всех животных все время у нас на глазах, и слышим их и видим, а судим о них неверно. Вот и живут устаревшие, в корне неверные воззрения..." Интересный у нас завязался разговор.
       Я, чтобы не раздражать его, спокойно спрашиваю: "Вы, кажется, сомневаетесь в том, что соловей поет о любви?"
       Задержанный на меня не смотрит, будто не со мной и разговаривает: "Странно люди устроены - один соврет кра­сиво, а другие повторяют, повторяют, повторяют, и уж не приведи Бог своими-то мозгами пошевелить!.. При чем здесь любовь? Это сторожевая песня! Песня-предупреждение: здесь мой дом! моя семья! мое гнездо! не подходи, будешь дело иметь со мной! Это клич!.." - "Кошек тоже предупреждает? Кличет, как вы говорите?" Тут уж арестованный на меня посмотрел и отвечает, как-то поперхнувшись: "И кошек..." - "Давайте,- говорю,- возвращаться, как бы нам обоим побег не вменили". Шучу.
       Он - руки за спину и на три шага вперед. А я их понимаю...
       Мы когда еще на проспект вышли из красного уголка, так он сразу руки за спину и вперед на три шага. А я себя на мысли ловлю, как... какую ему команду подать, чтобы он по-человечески шел. Есть команда "руки!" Они сразу ее понимают и берут руки за спину. Но здесь-то улица, не политизолятор. И прохожие из окон могут смотреть, из лю­бого парадного выйти могут, не комендантский же час, в конце концов. А я нашелся! Только он со сложенными руками начал шагать, как я ему так, между прочим, бросаю: "Скром­нее, гражданин, надо быть..." Он обернулся, не понимает. Вижу, что действительно не понимает. "Не надо, говорю, к своей особе такое внимание привлекать. Руки, говорю, сде­лайте вольно".
       Это, я тебе скажу, происходило не только с ним, тут действительно худого умысла нет. Нам объяснили это дело научно: называется реактивное состояние, когда в определен­ных ситуациях организм как бы уже без контроля мысли сам реагирует по привычке. Я же еще реабилитацию застал, оформлял им справки для пособия; выдавали тем, кто отсидел, по три оклада из расчета заработка на момент ареста... Нет, срок не имел значения, хоть десять лет, хоть пятнадцать. Не поверишь, заходит старик, профессор оказался, после реаби­литации, задаешь какой-нибудь совершенно ерундовый во­прос: ну, место рождения... Вскакивает и отвечает. "Сидите, - говоришь, - сидите". Улыбаешься. Он тоже улыбнется, а за­дашь следующий вопрос, ну, положим, прописка на день ареста, опять вскакивает и отвечает. Интересный такой ста­ричок. За что посадили? Книжку написал о действиях ан­глийских коммандос, обобщил их опыт во Второй мировой войне, ему и впаяли преклонение перед иностранщиной, а заодно и контрреволюционную пропаганду и агитацию, опять же пятьдесят восьмая - десять. Вот тебе и научная работа, опыт, видишь ли, хотел перенять, чтобы у нас распространить. Вскакивал как на пружине, а ведь, судя по справкам, тяже­лобольной человек. Так и у этого, "кисти рук маленькие", все не нарочно, а по привычке. Идем по проспекту, чтобы ситуация выглядела естественно, решил о соловьях разговор продолжить. "Неосторожная, говорю, однако, птица соловей... Сидела бы потише, кормила бы детей, дом стерегла, может, и с кошками бы ужилась... " - "Двести лет уже в городе и соловьи и кошки. Не ужились, а живут, одни поют, другие мяукают, смотрят, где бы чем поживиться, одни летают, другие крадутся... " В общем, идем хорошо, со стороны поглядеть, так будто два приятеля подзадержались где-то суб­ботним вечером, на трамвай опоздали, зашли в гальюн, теперь по улице идут, беседуют, культурно и в глаза не бросается...
На следующее утро в магазин сходили, подкупили того­-сего, домой позвонили из автомата, жить можно. Рынок рядом, я на рынок за снетками сходил, самое мое любимое кушанье с детства - это снетки. У нас белозерские бывают и псковские, с Чудского озера. Лично я псковские сильней люблю, хотя белозерские тоже очень хорошие. Белозерский снеток даже покрупней, понагулистей и цветом чуть-чуть отличается, на вкус я их и с закрытыми глазами различу, если соли, конечно, не переложено. Солью вообще любую рыбу можно убить... А в псковском снетке, грамотно подвяленном, не только вкус, в нем дух какой-то особенный. Снеток - это же не еда, а деликатес в чистом виде... Се­мечки? Нет, брат! К снетку пиво, конечно... И у пива тут особая задача и роль, оно нужно обязательно, чтобы во все подробности снетка можно было войти, вот для чего нужно пиво! Если снеток чуть-чуть подсох, то он как туманом из тончайшего соляного пара покрывается, это ничего, а пиво этот туман сразу снимает, мгновенно, а сольца эта пиву остроту придает, молодит его, так они друг в дружку и проникают... Да, тут еще какая вещь, долго держать во рту снетка нельзя... Если ты с воблой пиво пьешь, к примеру, тут кусочек рыбки в рот положил и цеди, тяни пивко... Со снетком этого допускать нельзя. Он требует, чтобы его чуть­-чуть в пиве подержал, дал ему вздохнуть, и не тяни, пожуй маленько и глотай, как раз под второй глоток пива... А передержал снетка, и он уже не тот, он не нежный, размякнет и вкус теряет, уже не тот...
       Со снетками повезло, псковских взял, а пиво тогда вообще не вопрос, три магазина рядом: на углу Большой Посадской, там мартовское было, оно к снетку не идет, в доме двадцать шесть дробь двадцать восемь, где Киров жил, там внизу отличный гастрономчик, там "рижского" взял, и третий еще был магазин на углу Дивенской, туда добавлять ходили... Хорошо. Как день пролетел - и не заметили...
       Днем выводить тоже приходилось, и пиво надо принять во внимание... ~
       В понедельник с утра пораньше смотался Пильдин в управление, бумажки все оформил, машину пригнал, все честь по чести, сдали его в политизолятор, и больше я его наяву не видел никогда.
       Кстати, интересные вещи он мне тогда рассказал. Оказывается, птицы-то в гнездах не живут, гнездо у них только для выведения потомства, а дальше они на воле живут... Люди считают гнездо птичьим домом только потому, что смотрят на птицу как бы собственными глазами. В дождь или от опасно­сти птица в гнездо не летит, на ночь тоже в гнездо не прячется. У птицы своя жизнь, своя повадка. Ничего ей этого не надо. Постель она при себе носит, сунула клюв в перья и спит...
       Я поинтересовался: откуда он все это знает? От сокамер­ника. Три месяца вместе баланду хлебали, большой знаток птиц оказался!
       Вообще-то я тоже довольно много образования почерпнул на своей работе, каких людей только не повидал, страшно вспомнить.
       Разный народ, удивительно разный... Всех и не упомнишь, а вот одного, он помер потом прямо в изоляторе, даже до Особого совещания не дотянул, сердце отказало, того запом­нил, хотя всего и беседовали с ним два-три раза, не больше, шутишь, профессор из университета, мне давали, в общем-то, народ, как правило, попроще... Профессор интересный, не­навидел то ли нашу науку, то ли культуру, отсюда и враж­дебная нашему строю деятельность, причем и в письменных трудах и в устных, прямо, как говорится, с кафедры. У меня с ним разговор какой? Кто направлял? Чье задание выполнял? Сообщники? Где встречались? На что рассчитывали?.. С воли­-то народ обычно немного огорошенный приходит, а этот как-то так не то чтобы с усмешечкой, но спокойно, будто не он мне, а я ему отвечать на вопросы должен. Прожженный оказался, он еще до войны успел посидеть, немного, правда, года три. Такой разговор. Я его спрашиваю, а он мне: "Что это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой?" Я его культурно попросил моей головы не касаться и отвечать на вопросы. Тогда он берет и произносит: "Лучше я вам рас­скажу о двух коровах, которые пришли в лавку и попросили фунт чаю". Ну, это дело знакомое, симуляция под сумас­шедшего. Я ему спокойно отвечаю: "Под сумасшедшего решил работать?" Тот как рассмеется и говорит: "А вы не производили впечатление человека начитанного. Извините". Оказывается, я в самую точку попал, профессор этот был какой-то знаменитый знаток писателя Гоголя, и слова эти про коров и чай, как потом Казбек Иванович разъяснил, из произведения "Записки сумасшедшего". Я у Гоголя читал другие произведения, пошел, взял эти "Записки...", решил Казбека Ивановича проверить... Да! Ну и писали раньше! Что хотели, то и писали. Не нравятся Гоголю французы, он так и пишет: глупый народ французы, взял бы всех и пере­порол розгами... Я еще понимаю, про своих так, еще куда ни шло, а французов-то вроде и неудобно... А самые инте­ресные, содержательные люди, от которых я больше всего впитал в смысле образования, это были отказчики. Были такие, кто с самого начала следствия шел в отказ: "Что докажете - мое, а на себя и на других говорить не буду..." Разъясняешь ему, разъясняешь самыми различными способа­ми, что отказ от сотрудничества со следствием и непризнание вины - это уже недоверие к органам, а недоверие к орга­нам - это уже позиция, враждебная социалистическому строю, вроде все ему вдолбишь, а он снова здорово! Наш нарком как говорил? "Каждый советский человек - сотруд­ник НКВД!" А раз ты не хочешь сотрудничать с НКВД, что из этого следует? То-то и оно, они об этом не задумывались...
       ...А ведь и формалистики у нас было до черта. Идешь на обыск, ну, нашел у него под матрацем наган или пистолет, думаешь, в протокол записывается "пистолет ТТ"? Ничего подобного. "Тульский, конструкция Токарева, длина ствола 116 мм, четыре нареза, в магазине 8 патронов, гильзы бу­тылочной формы, пули оболоченные... " Кому это нужно? А допросы? Это же формалистика чистейшей воды. Когда Осо­бое совещание было, так и не читали эти протоколы, а на нас давили... Если по-честному, конечно, то не очень-то и давили. Ты закон от первого декабря помнишь? Нет?! От­личный закон был от первого декабря тридцать четвертого года, подписанный Калининым и Енукидзе. Был такой ­Енукидзе. Кстати, сказать, у Калинина жена по этому закону на отсидку пошла, а у Енукидзе - сын. По закону этому все дела по вылазкам против советской власти и ее лучших представителей должны были разбираться в течение десяти дней, не больше. Обвинительное заключение выдавалось под­судимому за сутки до суда. А если трезво посмотреть, то зачем ему это заключение, если на следующий день уже заседание Особого совещания? Приговор по закону от первого декабря тридцать четвертого года приводится в исполнение немедленно, потому что обжалованию не подлежит, а касса­ции запрещены законом... Для чего, спрашивается, нужны эти допросы до одурения? Это хороший закон, он формаль­ности здорово упростил, иначе я даже не представляю, как бы мы такое количество народа переработали... 
Но формализм - вещь живучая. Завели моду - ночные допросы! Даже не знаю, откуда к нам эта мода пришла, но так уж пошло: если ночью кого-нибудь не выдернул, вроде, получается, плохо работаешь. Вот и получается - протоколы не больно-то нужны, а на допросы таскай… Я на ночные допросы как раз отказчиков вызывал, вроде бы самых трудных а на самом деле для меня вроде как отдых, потому что известно - отказчик, а если кто вдруг и захочет протоколь­чики  посмотреть, пожалуйста, у меня чистая бумага с десятком вопросов... Комар носа не подточит. Только сидеть так ночь скучно, я с ними сразу устанавливал прямой и честный кон­такт, говорю: нам сидеть с тобой до пяти утра... То есть я сидеть буду, а ты стоять. Но если захочешь что-нибудь рас­сказать, разрешу сесть. Рассказывай что хочешь, можешь про свою жизнь, про детство, про работу, про что угодно, книжки интересные тоже можешь рассказать, если вспомнишь... Ни фамилий, ни адресов, ни дат - ничего не требую и писать не буду. Прием работал безотказно, редко кто соглашался вот так ночь молча выстоять. Так слово за слово, одно-другое, глядишь, из Великой французской революции кое-что интересное узнаешь, один стихи рассказывал всю ночь, поначалу я слушал и смысл почти улавливал, а потом уже просто удивлялся - как же это человек может в памяти такую прорву стихов держать? По горному делу интереснейшие, можно сказать, лекции получал, по энергетике - самые разнообраз­ные, и по электротехнике, и сетевое строительство, и тяговые подстанции, уж масляные выпрямители со ртутными, думаю, никогда не спутаю, по гулу их отличу, хоть и в глаза не видел ни тех, ни других. А возьми бухгалтерский учет… Интереснейшая вещь! Банковское дело, кредитное финанси­рование, чем стройбанк от промбанка отличается - пожа­луйста... Это я от Кондрикова почерпнул. Не помнишь? Ну что ты! Это же фигура! Киров нашел его где-то в новгородском банке и сделал своим уполномоченным по Кольскому полуострову. Кондриков гремел, "князь Кольский"!.. Смешно получилось, когда его брали... У него от Кандалакши до Мурманска были везде свои не то чтобы резиденции, а квартирки или домики, мотаться приходилось постоянно и в Апа­титах, и в Мончегорске, и на Ниве, и на Туломе... Был у него домишко какой-то прямо на станции в Зашейке. И бойкая там такая хозяйка была из финок. Дом всегда был в полной готовности. Она прямо из окошка смотрела, как поезд какой подойдет, хоть и товарный, не идет ли ее повелитель. Раз смотрит, поезд подошел из Кандалакши как раз, идет к дому Василий Иванович и с ним еще человек пять-шесть. Она мигом, времени-то три-четыре минуты, и стол накрыт! И семужка, и хариус, и грибки, и зубатка, как угадала, прямо из духовки... Дверь открывает, улыбается, лопочет что-то ве­селое по-своему... потом смотрит, на Кондрикове лица нет, мы молча по квартире расходимся, мы в форме тогда как раз были, так что она мигом все поняла и - раз, тут же со стола убирать. Бандалетов из кандалакшского НКВД говорит ей, дескать, не спеши, пусть все останется!.. Она как на него залопотала, злая, как ведьма, все убрала, а Кондрикову водки стакан налила и семги дала заесть... Вообще-то не положено, только что тут сделаешь, случай все-таки особый, опять же женщина по-русски совсем ничего не понимает... Не помню уже, как он у нас шел, кажется, по "правотроцкистскому центру". Твердо держался мужик, в чистом виде отказник, ни одной фамилии за все время ни разу не назвал, а про банковское дело рассказывал здорово!
       Ну, судостроение - это мой особый интерес, флотская молодость, с одной стороны, а с другой - все-таки понимал куда больше, чем в других предметах... Или медицина. Здесь сложней. Пока рассказывают, вроде все понимаю, а как сам потом попробую пересказать хотя бы и дома, ничего не получается, сбиваюсь. Спросил у одного профессора - по­чему так. Говорит, нет изначальной подготовки, фундамента нет, анатомию и физиологию не знаю. Что ж, может быть, вполне может быть. Как у под следственного череп устроен, этого я действительно не знаю. Зато обратил внимание вот на что. Чем крупней специалист, тем понятней рассказывает. Я-то думал, что если уж профессор, то его только профессора и могут понять, ничего подобного. Пытался мне раз объяснить один костолом из здравпункта деревообделочного заводика, бывшего Мельцера, за Карповкой сразу, как рука у человека устроена. Очень у меня смутное осталось представление. А потом один из Института изучения мозга имени Бехтерева, из особняка великого князя на Петровской набережной, изу­мительно объяснял. Рука что! Проходил у нас один немец, Вормс фамилия, крупнейший гинеколог, проходил по "сыз­ранскому мосту", в группе, они взрыв готовили или не готовили, кто теперь знает, но тогда, перед войной, как раз проходил по "сызранскому мосту". Надо было его в Саратов этапировать, там процесс был шумный, показательный, пи­сали о нем в газетах. Мой гинеколог тогда пятнадцатью годами отделался. Получаю приказ - снять с него предва­рительное, а он в отказ. Бородка такая сначала кругленькая была, коротко стриженная, очки вполстекла, как полумесяц, на спинку опрокинутый... Тоже ночью его выдернул. Я сижу. Он - стоит. Час простоял, второй пошел. Видит, что я его ни о чем не спрашиваю, а что-то пишу, тогда он меня спрашивает: что пишете? Я ему чистосердечно признаюсь: пишу письмо сестре, четыре месяца не писал, а у нее с мужем не очень-то хорошо и трое детей, сестер у меня было шестеро до войны. Он начинает нервничать. Тогда я ему снова говорю: можешь сесть, этот вот стул для тебя, и рассказывать все что угодно. В общем, разговорились, я ему объяснил напрямую, почему его ночью выдернул, а он мне рассказал, как там у баб все устроено, в смысле у женщин. Всю эту скрытую от мужского пола механику он мне за два допроса преподнес в лучшем виде. Я ж до этого, можно сказать, дикий был человек, мало чем отличался от живот­ного... А в этом вопросе культура не последнее дело. Он мне доступно объяснил, что у них, у баб, возникает и чего ей надо... И что меня больше всего удивило: оказывается, у них все так же, как у нас, только наоборот! Даже вообразить такое сначала не мог, а потом оказалось - факт!..
       Я к женщине после этого, даже к жене своей, стал относиться с большим интересом и значительно осторожней, честное слово.
       ...Чем больше знаешь, тем жить интересней. В этом смыс­ле моя работа много мне чего дала, а как подумаешь: что же от меня останется? Прожил жизнь рядом с теми, кто ушел неизвестно куда, и я с ними или за ними туда же уйду... Даже все мои обильные знания, может быть и не­сколько растрепанные, употребить некуда.
       Многие смотрят на мир разными со мной глазами, это ничего, я к этому привык. Раньше больше было таких, кто одинаковыми глазами смотрел, теперь меньше. Может, так и надо?
Для чего на свет появился - догадываюсь. Для чего жизнь прожил, чему служил - знаю. А для чего мне ос­тавшаяся жизнь дана? В награду? Но разве старость может быть наградой? Может быть, для того, чтобы я богатым своим опытом поделился с грядущими поколениями?
       Наша служба привлекает не блеском формы, к нам народ шел не то чтобы талантливый, а усердный и внутренне крепкий. И не всякий мог нашу работу выдержать. Помню, за три года до начала войны послали меня с группой в Архангельск на усиление, большая там раскрутка шла, ну и привлекали при арестах и обысках в качестве понятых актив из молодежи, тех, кого впоследствии можно было бы самих взять в органы. Был среди прочих у местных кадровиков на заметке комсомольский секретарь из архангельского драмте­атра. По профессии, правда, он актер, но явно с хорошей жилкой и с большой склонностью к организаторской работе. Все у него хорошо, на собраниях, на митингах выступал отлично, характеристики прекрасные, из беспризорников, во­обще паренек перспективный. Держали его на примете, а тут как раз решили проверить, привлекли для первого раза понятым на арест Серкачева, был такой начальник архангель­ского порта, седой такой дядька, в Архангельске человек знаменитый, партизанским движением там в свое время за­правлял, и орден Ленина у него был чуть ли не под седьмым номером. Приходим. Так и так, обыск, как полагается. Квар­тира большая и очень много книг, даже в коридоре полки. А самое канительное дело при обыске - это бумага, письма там, рукописи и книги. Барахло, вещи - это все перетряхнуть недолго, мебель сдвинул, простучал, это все пустяки. Отду­шины там всякие, печки, заслонки тоже времени не забирают, но книги - всю душу вымотают, каждую сними, перелистай, потряси. В общем, все идет нормально, приступаем к книгам. Здесь же две его дочки, барышни, можно сказать, и жена... Вдруг этот дядька седой как зарыдает! Рыдает и ничего поделать с собой не может, судорожно так рыдает. Девоньки тут же обе тоже в слезы, но эти тихонько в платочки ут­кнулись и ладно, а того прямо трясет. Партизан, называется! Хочет к нему жена подойти, а нельзя, она может или передать что-то, или может иметь место элемент сговора, в общем, нельзя. Смотрю я на нашего комсомольца, стоит, к косяку прислонился, вижу, лицо все время вверх задирает, будто кровь у него носом пошла, подошел поближе, а он, оказы­вается, ревет как белуга, только что беззвучно. Такой боевой парень, и на тебе! Я его успокоил, поговорил по-человечески, вроде бы он успокоился, водички попил, утерся... Десять минут не прошло, и снова в слезы, да тут еще и с подвыванием каким-то... Нет, брат, вижу, чекист из тебя - ни рыба ни мясо. Иди-ка ты, на хрен, домой! Одно дело, знаешь, с трибуны да на собраниях, это все умеют - и громить и клеймить, а как выкорчевывать, тут надо и выдержку, и твердость, и, может быть, еще кое-что.
       Вообще самое легкое было по агитации загреметь. Про­ходил у нас по следствию один инженер, был на него сигнал, что во время командировки в Финляндию, ездил какое-то оборудование для Балтийского завода получать, встречался там с двоюродным братом. Родственника этого он в анкете не указал, иначе подумали бы еще: выпускать, не выпускать. Сигнал был верный, а кроме сигнала, ничего нет. А он уперся и ни в какую: не был, не видел, не знаю... Я его приводил несколько раз на следствие, на допрос и на допросе присутствовал. Следователь Секиров, одна фамилия уже впечатление производила, отличный такой мужик, прожженный человек, прямой, без всяких там хитростей, говорит ему ясно: "Подпишешь, не подпишешь, сидеть ты все равно будешь... Ну назови хоть одну фамилию, кто отсюда выходил без срока? Назови! У тебя есть такие знакомые?." Тот говорит, что таких знакомых нет. "Так ты-то, мать-перемать, чем их лучше? Неужели у тебя не хватает ума не мучить меня?! Я тебя выпушу - это же брак в моей работе, не понял? А то, что ты враг, это у тебя на лбу написано. И сидеть ты будешь!" И тут Секирову случай помог. Просыпается как-то утром этот инженер у себя в камере и сон рассказывает: приснилось ему, что он ходит по Финляндии без конвоя, что-то еще про магазины приснилось... А в камере у него "наседка" была. Тут же все это оформили как контрреволюционную агитацию, и поехал он лес валить на законных основаниях.
       Говорят, интеллигенция вежливая. С одной стороны, доля правды в этом есть, а с другой - как посмотреть. Уголовный контингент, как я заметил, и внимательней, и стремится найти общий язык. А эти - нет. Вот с "женихом", я тебе рассказывал, сколько возни было, я лично сколько раз выводил и позволял немножко, тех же соловьев слушали, разве он спа­сибо сказал?
       Или другой пример.
       Мало кто знает, есть такая за Московским вокзалом, за товарной станцией, Константиноградская улица или переулок, а напротив через дорогу, буквально пятнадцать метров прой­ти, дровяной склад Московского райжилуправления. Лежат там напиленные, нарубленные дрова, лежат годами; десяти­летиями не менялись, почернели, посерели, потому что никто ими не пользуется, лежат они для отвода глаз. На дровяной двор есть железнодорожная ветка, подавали туда ночью ва­гоны, только не дрова привозили и не дрова вывозили. На Константиноградской была пересыльная тюрьма, даже не пе­ресыльная, а такой как бы перевалочный пункт, днем ее заполняют, а ночью быстренько перегоняют через улицу на дровяной склад партию и грузят, потом уже в запломбиро­ванных красненьких отправляют на сортировочную станцию... Но главное, это доставить контингент на Константиноград­скую. Доставляли на "воронках", трехтонночка, сзади дверь, железом окованная, сверху два отдушничка, а сразу за входом слева и справа два шкафчика, стаканчики, считай, для особо опасных или приговоренных к смерти. Ну сколько за раз можно народу в одну машину взять? Ну, двадцать человек, двадцать пять, если плотно, а случалось и по шестьдесят грузить. Раз вывели во двор партию перед погрузкой, смот­рю - женщина пожилая, но очень красивая, лицо как у царицы. И всем видом крайне интеллигентная. Дело в феврале было, в конце месяца, день солнечный, и все таяло... Эх, думаю, хоть и недальняя дорога, с полчаса, да как же тебя, "Царица", довезут, если как раз после предыдущего рейса я машину осматривал, нашел фляжку алюминиевую в таком виде, будто черт на ней плясал, пожевал потом и выплюнул. Беру я эту женщину первой, веду к машине, помогаю под­няться и помещаю в "собачник", ну, в шкафчик этот, с тем чтобы не задавили в давке... Как она заголосит! Как стала стучать, кричит что-то такое, что хоть прямо на пересуд! Ладно, думаю, еще спасибо скажешь. Начинаем загрузку. Тут, как всегда, брань, крики, стоны, нецензурные выражения, как-никак человека на человека приходилось напихивать иног­да, и так под самую крышу. А они не знают, что дорога-то недальняя, что можно и потерпеть... Тоже, доложу тебе, работенка... Я машину сопровождал, так что я и разгружал на Константиноградской. Извлек я эту даму последней. Блед­ная, ни кровинки, воздух глотает, на меня не смотрит, вернее, смотрит, но вроде и не узнает... Думаешь, спасибо услышал? Нет, не дождался. А с виду женщина интеллигентнейшая…
Уголовник никогда себя так не поведет, он даже малейшее внимание ценит: "гражданин начальник, спасибо", "гражда­нин начальник, большое спасибо", - и при любой возмож­ности чем-нибудь да отблагодарит. Вообще-то у них в зоне все есть, буквально все... И денег полно и водка…
       ...Что еще хочу сказать тебе про интеллигенцию?
       Народ в большинстве своем неосторожный и поэтому опасный. И в газетах, и в книгах, и по радио говорят - в какое время живем! Какое у нас окружение, как внутренние враги только и ждут, где бы мы свою слабость обнаружили. Ни на минуту нельзя было терять ни чувство ответственности, ни осторожность. И ко всем счет был один. Вот тебе, пожа­луйста, маршал авиации Ворожейкин, боевой генерал, войну прошел, а после войны получил двадцать пять лет, и жене его Александре Александровне тоже двадцать пять лет впаяли. За что? Дело было после войны, умер кто-то из очень больших людей, очень, ну и похороны, как полагается, торжественно, скорбно, с высокими почестями... А Ворожейкин возьми и скажи: "Это, говорит, что, вот когда Сталин умрет, вот это будут похороны!" Все! Хоть ты десять раз маршалом будь, а за такие слова никто тебя по головке не погладит. Никто В Бога не верит, рано или поздно мог, конечно, и товарищ Сталин умереть, но зачем говорил, об этом, да еще при людях? Зачем? Мог он от этого высказывания воздержаться? Нет, ты мне ответь, мог или не мог? Я это специально спрашиваю, а то любят теперь вину на других сваливать, кто-то там виноват... Да никто не виноват! Кто тебя за язык тянул? Для тех, кто любил товарища Сталина и не мыслил себе жизни без него, а это был весь наш народ, такое высказывание было оскорбительным, и отвечать за него надо было по всей строгости. Кого тут винить? Да, но маршал как-никак, и обошлись с ним по справедливости: как только товарищ Сталин умер, сразу его выпустили, буквально, как говорится, на следующий день. Три года только и отсидел, это из двадца­ти-то пяти! Я тебе таких примеров сколько хочешь могу привести. И далеко ходить не надо. Вон, видишь, наискосок особняк графа Витте, премьер-министром был при царе, ми­нистром финансов. Говорят, это он винную монополию в России ввел, до него кто хотел, тот и гнал, и для себя, и на продажу. Но речь о другом. Был в его особняке устроен Институт охраны здоровья детей и подростков, а во время выборов, естественно, агитпункт. И вот комендант этого особ­няка увидел, как к резной, грушевого дерева двери, чуть ли не лаком покрытой, прибили гвоздиками фанерку: "Избира­тельный участок номер... по выборам народных судей и за­седателей". Увидел это дело комендант и в истерику: "Какой дурак повесил?! Убрать немедленно!" Сам же дощечку эту фанерную и сорвал. А заведующий избирательным участком был очень серьезный товарищ из профсоюзов. И пришлось этому коменданту отвечать сразу по двум статьям: и за клевету на советские профсоюзы, и за попытку сорвать избирательную кампанию по выборам народных судей и народных заседателей.
Была с Витте еще одна история. В фармакологическом институте аптекарей готовят. Не помню, с пятого или с четвертого курса паренек, бледненький такой и вида жидко­ватого, прочитал два тома воспоминаний этого самого Витте... Три тома, говоришь? Он два прочитал, третий том не фи­гурировал. И вот под впечатлением от прочитанного стал хорошо отзываться о Витте, а время было суровое, пятиде­сятый год. Обвинили его в пропаганде монархических идей. Так он еще спорить стал... Это тебе только по одному особнячку графа Витте пройтись, так историй не на один вечер хватит, а если про Дом политкаторжан вспомнить? Кто-то из наших прикинул, что из ста сорока двух квартир были выявлены и обезврежены сто тридцать четыре... Сам помню, как за ночь по пять машин на этот дом в наряд выходило... Ты что, "эмочки", легковые..."
IIIII 
Санкт-Петербург
VI
IIIIII
IIIIIII
>>  читать дальше  >>
IV
V
VI