© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
[XI] [XII] [XIII]
       "...Из всех этих арестов, обысков мало что запомнилось. Думаешь, это все неповторимые драмы? Ничего подобного, все одинаково. Берешь управхоза, дворника, они же проходят как понятые, пошлешь узнать, дома ли представляющий ин­терес гражданин или гражданочка, потом уже с этим же управхозом идешь, на его голос люди открывают спокойно, хоть и ночь... Были, конечно, и неприятные случаи, стрелялись люди. Звоним: "Откройте!" - а там выстрел. С одной стороны, конечно, брак в работе, а если с другой посмотреть... Ну, был бы он ни в чем не виноват - зачем стреляться? Ко мне постучись хоть ночью, хоть утром, я же не буду стреляться, и ты не будешь... В коммунальных квартирах работать было трудней, особенно в больших, приходим, а нужного человека нет. Что делать? Звонит старший дежур­ному по управлению, по оперативной связи, так и так... А что тот может сказать, войди в его-то, дежурного, положение. Только одно и скажет: "Вляпались, вот и сидите, ждите!" Это уже называется - засада. Один раз мы так в засаде два дня просидели, а дело-то было ерундовое, библиотекаршу какую-то брали. Тогда порядок был какой? По всем библио­текам рассылают списки: такие-то и такие книги из обращения изъять, сдать по акту или уничтожить. Срок давали - двад­цать четыре часа, потом добавили, но больше семидесяти двух часов, то есть трех суток, все равно не давали. То, что на полках стоит, это просто сняли и ликвидировали, а то, что на руках, что выдано? Вот и бегали они как зайцы, иногда за одну ночь нужно было множество людей обежать и все собрать. А народ какой? Он взял книжку в библиотеке и поехал с ней в отпуск или в командировку, в вагончике, чтобы не скучать... На дачу летом с собой тоже библиотечные книги вывозят... А то, бывало, и в больнице человек, а книга у него дома. Так надо было его в больнице найти, разыскать, умолить, чтобы ключ дал да объяснил, где искать... Один даст, а другой еще подумает... Если срок установленный прошел, а книги, внесенные в список, не заактированы, то привлекали библиотечных работников. Вот мы такую заве­дующую библиотекой и ждали два дня, она моталась куда-то в Сиверскую или Вырицу, пыталась найти какие-то журналы, а мы сидели в засаде и ждали. Тоска зеленая. Чтобы ты понял трудность положения, я тебе скажу, что по натуре я человек общительный и не злой. Я делал все культурно, вежливо, никогда ничего себе не позволял, я знаю, может, другие и вели себя недостойно, но это другие... Так вот общение у нас, у сотрудников, между собой как бы не поощрялось, не приветствовалось, думаю, что и на верхних этажах так же. Приказал и - выполнил, доложил. И не маши языком. Ну, не молча служили, живые же люди, но разговоры тоже были с оглядкой, ну, рыбалка, это сколько угодно, футбол, это пожалуйста, "Динамо" тогда наше отлично иг­рало, и кино, кому какие артисты больше нравятся, тут даже споры были, одни за Лемешева, другие за Козловского, это все равно как одни за "Локомотив", большие костоломы были, а другие за "Пищевик". Разговоров таких на два дня сидения носом к носу, знаешь, как-то маловато, а молча сидеть тоже вроде бы и неловко. Когда люди соберутся и молчат, это первый признак вражды или тупости, нормаль­ного же человека корежит, если молча вот так сидеть. Вот и решай задачу: с одной стороны, немногословие, сдержан­ность - это у нас поощрялось, а с другой-то стороны - и дураком деревенским, неотесанным тоже выглядеть не хо­чется... Не любил я этих засад, будь они прокляты, вот как раз из-за этих молчаний да разговоров каких-то неестественных...
       С телефоном был смешной случай. Вдруг по нашему телефону оперативного дежурного какие-то девчонки стали названивать. Я сидел помощником дежурного. Звонок. Я спокойно отвечаю: "Здесь Сережи нет, вы ошиблись". Опять звонок. "А разве вы не Сережа?" - "Нет, не Сережа, девочки, вы мешаете работать". Хиханьки и какой-то дурацкий раз­говор вроде того: "Усы у вас есть?" Я терпеливо их пере­спросил, куда звонят, по какому телефону, они называют наш. Тогда я им говорю: забудьте этот номер раз и навсегда и никогда больше не звоните. А они говорят: "А как же мы услышим тогда ваш голос?" А голос у меня действительно красивый, не они первые заметили. Я и пою прилично, В самодеятельности у нас украинские песни лучше меня никто не мог... "Солнце низенько, вечер близенько"... Но возвра­щаюсь к телефону. Опять девочки звонят и продолжают высказываться о моем голосе. Я им тогда уже строго говорю: или прекратите эти звонки, или сниму у вас телефон. Прошло часа два-три, опять звонят, адрес у меня уже к этому времени был, послал "эмочку" за ними, привезли. Велел их в коридоре посадить. Сидят. Вышел специально на них посмотреть. Лица нет, бледные, от страха даже плакать не могут. Да, думаю, ваше счастье, что я не Казбек Иваныч, от него бы вы так легко не отделались... Ничего с ними делать не стал. Подписал через три часа им пропуска и выставил на улицу. Даже разговаривать не стал. Был у Казбека Иваныча такой прием по профилактике. У нас же и профилактика была. Вызываем человека, никаких ему обвинений, ничего не доказываем, а просто по-человечески говорим: "Вам, товарищ, нужно быть скромнее вот в такой-то и такой-то области. Мы вас пре­дупреждаем и надеемся, что это у нас разговор первый и последний. Можете быть свободны". Я заметил, что Казбек Иваныч приглашает на профилактику, а часто даже и не разговаривает. Продержит в коридоре часа четыре-пять и отпустит. Один раз я его так, между прочим, спросил: опять не успели по профилактике побеседовать, рабочего дня прямо-таки не хватает? "Нет, - говорит Казбек Иваныч, - у меня такой метод. Что я ему могу сказать на беседе? Очень мало: не болтай, не мешай работать такому-то, отстань от жены такого-то... А представь-ка, сколько у него самого мыслей, чувств и подозрений, пока он четыре часа у меня в коридоре простоит или даже просидит? Он же всю жизнь свою пере­берет по косточкам, он же все вспомнит, тысячу раз покается, столько всего передумает, что я ему и за десять бесед не расскажу. И что самое главное, он уходит и понятия не имеет, что я знаю, а чего не знаю. Он уходит обязательно с предположением, что я знаю все! Для этого я его и вызвал". Удивительный человек был Казбек Иваныч, резкий, крутой, никого не жалел и себя не жалел, и очень умный. Когда в ночь по пятьдесят - двести человек брали, обязательно ве­чером совещание, инструкция; все хорошо проводили эти инструкции, и начальники отделов, и замы, а Казбек Иваныч лучше всех, после его накачки крылья вырастали...
       Рассказать, как дневали и ночевали в управлении, как по неделям меня дома не видели? Начнешь рассказывать, только и оглядывайся, как бы лишнего чего не сказать. Ведь не только мы, но и те, кто на свободу выходил, тоже подписку давали о неразглашении. Ничего разглашать нельзя, все за­прещалось, и про ход следствия, и про режим в лагерях, и о транспортировке, и вообще... Я думаю, что пересуд по пятьдесят восьмой, когда один срок кончался и тут же второй подкидывали, как раз и делался главным образом для нераз­глашения. Если выжил и вышел, разве удержится человек, чтобы лишнее не сболтнуть? Может быть, "лишнее" как раз и есть самое главное в его жизни и в моей, вот и получается, что на нашу с ним жизнь разом один крест поставлен. Он ­враг, преступник, а я? Мне-то почему надо свою жизнь таить?
Возьми Валентина. Мать его была крестной моей жены. Кончил резинотехнический техникум и был в тридцать пятом году взят в НКВД, дневал и ночевал в "большом доме", на повышение пошел на Сахалин, там до подполковника дорос. Слышишь, подполковник!.. Рюмин с подполковников на зам­министра пошел, так-то... Что о Валентине можно сказать? Человек честный и холодный, старательный, добросовестный и несколько ограниченный... Приехал с Сахалина тихо-тихо, ни погон, ни пенсии, пошел на "Красный треугольник" по­мощником мастера, потом мастером сделали, умер, кажется, уже замом начальника участка. Сколько раз я к немy подъ­езжал, так и не раскололся. Даже мне ничего не сказал. От врагов должен быть секрет, это я понимаю, а нам-то что ж друг от друга таиться, мы же - одна семья, все свои... Или вот ордена. Сейчас у нас какой, шестьдесят шестой год, так?
А несколько лет назад была затея - ордена отбирать. Вы­ходит, зря их давали? Нет, зря у нас ничего не дают! На персональную пенсию тоже наши стали подавать, из райкома такой формальный бездушный ответ: "Служба в органах не является привилегией..." Всю жизнь была почетом окружена и любовью всего народа, а как к пенсии - так "не является". Скажи, справедливо, а? (Курсив - АТ). Помню, комендант был в "большом доме" до войны, четыре ордена Красного Знамени было, длинная такая фамилия еврейская. Полной фамилией любил расписываться, а квитанция о приведении в исполнение вроде квитанции подписки на газету или журнал, небольшая, и места для подписи мало, не больно-то разбежишься, так он умел всю свою фамилию до последней буковки умещать. Много таких квитанций подписал, а потом и ему подписали... Что ж он, не знал, что работа его бесследно не проходит, что и сам он на краю, по лезвию ходит, рискует...  и после всего это "не дает оснований для привилегий..."
       В целом я судьбой своей доволен, пусть чинов не на­хватал, как говорится, зато жив...
       Говорят - каждый труд почетен. Говорить-то говорят, а слыхал ты где-нибудь, чтобы песня была, ну, хотя бы о конвоире, о конвойной службе? И стихов о них детки на праздник не рассказывают, и в театре постановок нет. Хотя одну пьесу про перековку на Беломорканале припоминаю, на жизнь не похожа, но в воспитательном смысле очень полезная, руководство ее сильно поддерживало, во всех те­атрах шла.
Я за театральной жизнью не очень внимательно слежу, больше всего с ребятишками, то в ТЮЗ, то на оперу пойдешь, то "Щелкунчика" посмотришь, сильней всего мне "Спящая красавица" нравится, три раза смотрел... А вот за одной фамилией режиссера, Жулак фамилия, очень внимательно слежу. Он у нас работал. Года четыре во внутренней охране был, потом недолго на оперативной работе, и все время в самодеятельности, постановки к праздникам, сценки смешные, так и пошел-пошел, в театральный институт поступил или пристроили, уж не знаю, но отучился, все как полагается... Встретил я его, был такой плюгавого вида и морда, как у злого мопса, и смеялся не как люди, а как воробей охрипший: хри-хри-хри... А тут гляжу: веселый, счастливый, пальто нараспашку, прямо на улице руки раскидывает: "Здравствуй, друг!" - и смеется так, что прохожие оглядываются, для них и смеется... Я как-никак боевой штык, мне завтра, может быть, с врагом лицом к лицу опять встречаться и незачем совершенно на шумной улице вот так вот на себя внимание обращать. Во мне хоть и более ста восьмидесяти сантиметров, но я умею быть незаметным. Но это к слову. "Ну, как вы там"!" - Жулак интересуется. Здрасте!.. Что значит "как там?"? Или он вправду ждет, что я ему сейчас оперативную обстановку буду докладывать, или мероприятия "по режиму", или кадровые новости? Я его спрашиваю: "Уточни - где там и что тебя конкретно интересует?" Смеется. "Меня, говорит, вспоминаете?" Здесь разговор другой, конечно, го­ворю, следим внимательно... Он на цыпочки приподнялся и мне прямо на ухо: "Пасете, значит?" - и опять смеется. "Брось, - говорю, - про свои успехи расскажи". Шекспира он постановку делал, то ли "Сон в летнюю ночь", то ли "Двенадцатая ночь". Я его спросил на подначку: из нашей жизни ничего не хочешь поставить? "Heт, - говорит, - у меня дарование комедийное". Да, пожалуй, с комедийным даро­ванием надо что-нибудь из колхозной жизни или про ученых... Потом он еще "Ночной переполох" ставил спектакль. Наши обратили внимание, что ему нравятся названия, где слово "ночь" присутствует, словно память о тех временах, о мо­лодости своей, когда ночью самая-то работа и была".
IIIII 
Санкт-Петербург
X
IIIIII
IIIIIII
>>  читать дальше  >>
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X