© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
"...Из всех этих арестов, обысков мало что запомнилось. Думаешь, это все неповторимые драмы? Ничего подобного, все одинаково. Берешь управхоза, дворника, они же проходят как понятые, пошлешь узнать, дома ли представляющий интерес гражданин или гражданочка, потом уже с этим же управхозом идешь, на его голос люди открывают спокойно, хоть и ночь... Были, конечно, и неприятные случаи, стрелялись люди. Звоним: "Откройте!" - а там выстрел. С одной стороны, конечно, брак в работе, а если с другой посмотреть... Ну, был бы он ни в чем не виноват - зачем стреляться? Ко мне постучись хоть ночью, хоть утром, я же не буду стреляться, и ты не будешь... В коммунальных квартирах работать было трудней, особенно в больших, приходим, а нужного человека нет. Что делать? Звонит старший дежурному по управлению, по оперативной связи, так и так... А что тот может сказать, войди в его-то, дежурного, положение. Только одно и скажет: "Вляпались, вот и сидите, ждите!" Это уже называется - засада. Один раз мы так в засаде два дня просидели, а дело-то было ерундовое, библиотекаршу какую-то брали. Тогда порядок был какой? По всем библиотекам рассылают списки: такие-то и такие книги из обращения изъять, сдать по акту или уничтожить. Срок давали - двадцать четыре часа, потом добавили, но больше семидесяти двух часов, то есть трех суток, все равно не давали. То, что на полках стоит, это просто сняли и ликвидировали, а то, что на руках, что выдано? Вот и бегали они как зайцы, иногда за одну ночь нужно было множество людей обежать и все собрать. А народ какой? Он взял книжку в библиотеке и поехал с ней в отпуск или в командировку, в вагончике, чтобы не скучать... На дачу летом с собой тоже библиотечные книги вывозят... А то, бывало, и в больнице человек, а книга у него дома. Так надо было его в больнице найти, разыскать, умолить, чтобы ключ дал да объяснил, где искать... Один даст, а другой еще подумает... Если срок установленный прошел, а книги, внесенные в список, не заактированы, то привлекали библиотечных работников. Вот мы такую заведующую библиотекой и ждали два дня, она моталась куда-то в Сиверскую или Вырицу, пыталась найти какие-то журналы, а мы сидели в засаде и ждали. Тоска зеленая. Чтобы ты понял трудность положения, я тебе скажу, что по натуре я человек общительный и не злой. Я делал все культурно, вежливо, никогда ничего себе не позволял, я знаю, может, другие и вели себя недостойно, но это другие... Так вот общение у нас, у сотрудников, между собой как бы не поощрялось, не приветствовалось, думаю, что и на верхних этажах так же. Приказал и - выполнил, доложил. И не маши языком. Ну, не молча служили, живые же люди, но разговоры тоже были с оглядкой, ну, рыбалка, это сколько угодно, футбол, это пожалуйста, "Динамо" тогда наше отлично играло, и кино, кому какие артисты больше нравятся, тут даже споры были, одни за Лемешева, другие за Козловского, это все равно как одни за "Локомотив", большие костоломы были, а другие за "Пищевик". Разговоров таких на два дня сидения носом к носу, знаешь, как-то маловато, а молча сидеть тоже вроде бы и неловко. Когда люди соберутся и молчат, это первый признак вражды или тупости, нормального же человека корежит, если молча вот так сидеть. Вот и решай задачу: с одной стороны, немногословие, сдержанность - это у нас поощрялось, а с другой-то стороны - и дураком деревенским, неотесанным тоже выглядеть не хочется... Не любил я этих засад, будь они прокляты, вот как раз из-за этих молчаний да разговоров каких-то неестественных...
С телефоном был смешной случай. Вдруг по нашему телефону оперативного дежурного какие-то девчонки стали названивать. Я сидел помощником дежурного. Звонок. Я спокойно отвечаю: "Здесь Сережи нет, вы ошиблись". Опять звонок. "А разве вы не Сережа?" - "Нет, не Сережа, девочки, вы мешаете работать". Хиханьки и какой-то дурацкий разговор вроде того: "Усы у вас есть?" Я терпеливо их переспросил, куда звонят, по какому телефону, они называют наш. Тогда я им говорю: забудьте этот номер раз и навсегда и никогда больше не звоните. А они говорят: "А как же мы услышим тогда ваш голос?" А голос у меня действительно красивый, не они первые заметили. Я и пою прилично, В самодеятельности у нас украинские песни лучше меня никто не мог... "Солнце низенько, вечер близенько"... Но возвращаюсь к телефону. Опять девочки звонят и продолжают высказываться о моем голосе. Я им тогда уже строго говорю: или прекратите эти звонки, или сниму у вас телефон. Прошло часа два-три, опять звонят, адрес у меня уже к этому времени был, послал "эмочку" за ними, привезли. Велел их в коридоре посадить. Сидят. Вышел специально на них посмотреть. Лица нет, бледные, от страха даже плакать не могут. Да, думаю, ваше счастье, что я не Казбек Иваныч, от него бы вы так легко не отделались... Ничего с ними делать не стал. Подписал через три часа им пропуска и выставил на улицу. Даже разговаривать не стал. Был у Казбека Иваныча такой прием по профилактике. У нас же и профилактика была. Вызываем человека, никаких ему обвинений, ничего не доказываем, а просто по-человечески говорим: "Вам, товарищ, нужно быть скромнее вот в такой-то и такой-то области. Мы вас предупреждаем и надеемся, что это у нас разговор первый и последний. Можете быть свободны". Я заметил, что Казбек Иваныч приглашает на профилактику, а часто даже и не разговаривает. Продержит в коридоре часа четыре-пять и отпустит. Один раз я его так, между прочим, спросил: опять не успели по профилактике побеседовать, рабочего дня прямо-таки не хватает? "Нет, - говорит Казбек Иваныч, - у меня такой метод. Что я ему могу сказать на беседе? Очень мало: не болтай, не мешай работать такому-то, отстань от жены такого-то... А представь-ка, сколько у него самого мыслей, чувств и подозрений, пока он четыре часа у меня в коридоре простоит или даже просидит? Он же всю жизнь свою переберет по косточкам, он же все вспомнит, тысячу раз покается, столько всего передумает, что я ему и за десять бесед не расскажу. И что самое главное, он уходит и понятия не имеет, что я знаю, а чего не знаю. Он уходит обязательно с предположением, что я знаю все! Для этого я его и вызвал". Удивительный человек был Казбек Иваныч, резкий, крутой, никого не жалел и себя не жалел, и очень умный. Когда в ночь по пятьдесят - двести человек брали, обязательно вечером совещание, инструкция; все хорошо проводили эти инструкции, и начальники отделов, и замы, а Казбек Иваныч лучше всех, после его накачки крылья вырастали...
Рассказать, как дневали и ночевали в управлении, как по неделям меня дома не видели? Начнешь рассказывать, только и оглядывайся, как бы лишнего чего не сказать. Ведь не только мы, но и те, кто на свободу выходил, тоже подписку давали о неразглашении. Ничего разглашать нельзя, все запрещалось, и про ход следствия, и про режим в лагерях, и о транспортировке, и вообще... Я думаю, что пересуд по пятьдесят восьмой, когда один срок кончался и тут же второй подкидывали, как раз и делался главным образом для неразглашения. Если выжил и вышел, разве удержится человек, чтобы лишнее не сболтнуть? Может быть, "лишнее" как раз и есть самое главное в его жизни и в моей, вот и получается, что на нашу с ним жизнь разом один крест поставлен. Он враг, преступник, а я? Мне-то почему надо свою жизнь таить?
Возьми Валентина. Мать его была крестной моей жены. Кончил резинотехнический техникум и был в тридцать пятом году взят в НКВД, дневал и ночевал в "большом доме", на повышение пошел на Сахалин, там до подполковника дорос. Слышишь, подполковник!.. Рюмин с подполковников на замминистра пошел, так-то... Что о Валентине можно сказать? Человек честный и холодный, старательный, добросовестный и несколько ограниченный... Приехал с Сахалина тихо-тихо, ни погон, ни пенсии, пошел на "Красный треугольник" помощником мастера, потом мастером сделали, умер, кажется, уже замом начальника участка. Сколько раз я к немy подъезжал, так и не раскололся. Даже мне ничего не сказал. От врагов должен быть секрет, это я понимаю, а нам-то что ж друг от друга таиться, мы же - одна семья, все свои... Или вот ордена. Сейчас у нас какой, шестьдесят шестой год, так? А несколько лет назад была затея - ордена отбирать. Выходит, зря их давали? Нет, зря у нас ничего не дают! На персональную пенсию тоже наши стали подавать, из райкома такой формальный бездушный ответ: "Служба в органах не является привилегией..." Всю жизнь была почетом окружена и любовью всего народа, а как к пенсии - так "не является". Скажи, справедливо, а? (Курсив - АТ). Помню, комендант был в "большом доме" до войны, четыре ордена Красного Знамени было, длинная такая фамилия еврейская. Полной фамилией любил расписываться, а квитанция о приведении в исполнение вроде квитанции подписки на газету или журнал, небольшая, и места для подписи мало, не больно-то разбежишься, так он умел всю свою фамилию до последней буковки умещать. Много таких квитанций подписал, а потом и ему подписали... Что ж он, не знал, что работа его бесследно не проходит, что и сам он на краю, по лезвию ходит, рискует... и после всего это "не дает оснований для привилегий..."
В целом я судьбой своей доволен, пусть чинов не нахватал, как говорится, зато жив...
Говорят - каждый труд почетен. Говорить-то говорят, а слыхал ты где-нибудь, чтобы песня была, ну, хотя бы о конвоире, о конвойной службе? И стихов о них детки на праздник не рассказывают, и в театре постановок нет. Хотя одну пьесу про перековку на Беломорканале припоминаю, на жизнь не похожа, но в воспитательном смысле очень полезная, руководство ее сильно поддерживало, во всех театрах шла.
Я за театральной жизнью не очень внимательно слежу, больше всего с ребятишками, то в ТЮЗ, то на оперу пойдешь, то "Щелкунчика" посмотришь, сильней всего мне "Спящая красавица" нравится, три раза смотрел... А вот за одной фамилией режиссера, Жулак фамилия, очень внимательно слежу. Он у нас работал. Года четыре во внутренней охране был, потом недолго на оперативной работе, и все время в самодеятельности, постановки к праздникам, сценки смешные, так и пошел-пошел, в театральный институт поступил или пристроили, уж не знаю, но отучился, все как полагается... Встретил я его, был такой плюгавого вида и морда, как у злого мопса, и смеялся не как люди, а как воробей охрипший: хри-хри-хри... А тут гляжу: веселый, счастливый, пальто нараспашку, прямо на улице руки раскидывает: "Здравствуй, друг!" - и смеется так, что прохожие оглядываются, для них и смеется... Я как-никак боевой штык, мне завтра, может быть, с врагом лицом к лицу опять встречаться и незачем совершенно на шумной улице вот так вот на себя внимание обращать. Во мне хоть и более ста восьмидесяти сантиметров, но я умею быть незаметным. Но это к слову. "Ну, как вы там"!" - Жулак интересуется. Здрасте!.. Что значит "как там?"? Или он вправду ждет, что я ему сейчас оперативную обстановку буду докладывать, или мероприятия "по режиму", или кадровые новости? Я его спрашиваю: "Уточни - где там и что тебя конкретно интересует?" Смеется. "Меня, говорит, вспоминаете?" Здесь разговор другой, конечно, говорю, следим внимательно... Он на цыпочки приподнялся и мне прямо на ухо: "Пасете, значит?" - и опять смеется. "Брось, - говорю, - про свои успехи расскажи". Шекспира он постановку делал, то ли "Сон в летнюю ночь", то ли "Двенадцатая ночь". Я его спросил на подначку: из нашей жизни ничего не хочешь поставить? "Heт, - говорит, - у меня дарование комедийное". Да, пожалуй, с комедийным дарованием надо что-нибудь из колхозной жизни или про ученых... Потом он еще "Ночной переполох" ставил спектакль. Наши обратили внимание, что ему нравятся названия, где слово "ночь" присутствует, словно память о тех временах, о молодости своей, когда ночью самая-то работа и была".
С телефоном был смешной случай. Вдруг по нашему телефону оперативного дежурного какие-то девчонки стали названивать. Я сидел помощником дежурного. Звонок. Я спокойно отвечаю: "Здесь Сережи нет, вы ошиблись". Опять звонок. "А разве вы не Сережа?" - "Нет, не Сережа, девочки, вы мешаете работать". Хиханьки и какой-то дурацкий разговор вроде того: "Усы у вас есть?" Я терпеливо их переспросил, куда звонят, по какому телефону, они называют наш. Тогда я им говорю: забудьте этот номер раз и навсегда и никогда больше не звоните. А они говорят: "А как же мы услышим тогда ваш голос?" А голос у меня действительно красивый, не они первые заметили. Я и пою прилично, В самодеятельности у нас украинские песни лучше меня никто не мог... "Солнце низенько, вечер близенько"... Но возвращаюсь к телефону. Опять девочки звонят и продолжают высказываться о моем голосе. Я им тогда уже строго говорю: или прекратите эти звонки, или сниму у вас телефон. Прошло часа два-три, опять звонят, адрес у меня уже к этому времени был, послал "эмочку" за ними, привезли. Велел их в коридоре посадить. Сидят. Вышел специально на них посмотреть. Лица нет, бледные, от страха даже плакать не могут. Да, думаю, ваше счастье, что я не Казбек Иваныч, от него бы вы так легко не отделались... Ничего с ними делать не стал. Подписал через три часа им пропуска и выставил на улицу. Даже разговаривать не стал. Был у Казбека Иваныча такой прием по профилактике. У нас же и профилактика была. Вызываем человека, никаких ему обвинений, ничего не доказываем, а просто по-человечески говорим: "Вам, товарищ, нужно быть скромнее вот в такой-то и такой-то области. Мы вас предупреждаем и надеемся, что это у нас разговор первый и последний. Можете быть свободны". Я заметил, что Казбек Иваныч приглашает на профилактику, а часто даже и не разговаривает. Продержит в коридоре часа четыре-пять и отпустит. Один раз я его так, между прочим, спросил: опять не успели по профилактике побеседовать, рабочего дня прямо-таки не хватает? "Нет, - говорит Казбек Иваныч, - у меня такой метод. Что я ему могу сказать на беседе? Очень мало: не болтай, не мешай работать такому-то, отстань от жены такого-то... А представь-ка, сколько у него самого мыслей, чувств и подозрений, пока он четыре часа у меня в коридоре простоит или даже просидит? Он же всю жизнь свою переберет по косточкам, он же все вспомнит, тысячу раз покается, столько всего передумает, что я ему и за десять бесед не расскажу. И что самое главное, он уходит и понятия не имеет, что я знаю, а чего не знаю. Он уходит обязательно с предположением, что я знаю все! Для этого я его и вызвал". Удивительный человек был Казбек Иваныч, резкий, крутой, никого не жалел и себя не жалел, и очень умный. Когда в ночь по пятьдесят - двести человек брали, обязательно вечером совещание, инструкция; все хорошо проводили эти инструкции, и начальники отделов, и замы, а Казбек Иваныч лучше всех, после его накачки крылья вырастали...
Рассказать, как дневали и ночевали в управлении, как по неделям меня дома не видели? Начнешь рассказывать, только и оглядывайся, как бы лишнего чего не сказать. Ведь не только мы, но и те, кто на свободу выходил, тоже подписку давали о неразглашении. Ничего разглашать нельзя, все запрещалось, и про ход следствия, и про режим в лагерях, и о транспортировке, и вообще... Я думаю, что пересуд по пятьдесят восьмой, когда один срок кончался и тут же второй подкидывали, как раз и делался главным образом для неразглашения. Если выжил и вышел, разве удержится человек, чтобы лишнее не сболтнуть? Может быть, "лишнее" как раз и есть самое главное в его жизни и в моей, вот и получается, что на нашу с ним жизнь разом один крест поставлен. Он враг, преступник, а я? Мне-то почему надо свою жизнь таить?
Возьми Валентина. Мать его была крестной моей жены. Кончил резинотехнический техникум и был в тридцать пятом году взят в НКВД, дневал и ночевал в "большом доме", на повышение пошел на Сахалин, там до подполковника дорос. Слышишь, подполковник!.. Рюмин с подполковников на замминистра пошел, так-то... Что о Валентине можно сказать? Человек честный и холодный, старательный, добросовестный и несколько ограниченный... Приехал с Сахалина тихо-тихо, ни погон, ни пенсии, пошел на "Красный треугольник" помощником мастера, потом мастером сделали, умер, кажется, уже замом начальника участка. Сколько раз я к немy подъезжал, так и не раскололся. Даже мне ничего не сказал. От врагов должен быть секрет, это я понимаю, а нам-то что ж друг от друга таиться, мы же - одна семья, все свои... Или вот ордена. Сейчас у нас какой, шестьдесят шестой год, так? А несколько лет назад была затея - ордена отбирать. Выходит, зря их давали? Нет, зря у нас ничего не дают! На персональную пенсию тоже наши стали подавать, из райкома такой формальный бездушный ответ: "Служба в органах не является привилегией..." Всю жизнь была почетом окружена и любовью всего народа, а как к пенсии - так "не является". Скажи, справедливо, а? (Курсив - АТ). Помню, комендант был в "большом доме" до войны, четыре ордена Красного Знамени было, длинная такая фамилия еврейская. Полной фамилией любил расписываться, а квитанция о приведении в исполнение вроде квитанции подписки на газету или журнал, небольшая, и места для подписи мало, не больно-то разбежишься, так он умел всю свою фамилию до последней буковки умещать. Много таких квитанций подписал, а потом и ему подписали... Что ж он, не знал, что работа его бесследно не проходит, что и сам он на краю, по лезвию ходит, рискует... и после всего это "не дает оснований для привилегий..."
В целом я судьбой своей доволен, пусть чинов не нахватал, как говорится, зато жив...
Говорят - каждый труд почетен. Говорить-то говорят, а слыхал ты где-нибудь, чтобы песня была, ну, хотя бы о конвоире, о конвойной службе? И стихов о них детки на праздник не рассказывают, и в театре постановок нет. Хотя одну пьесу про перековку на Беломорканале припоминаю, на жизнь не похожа, но в воспитательном смысле очень полезная, руководство ее сильно поддерживало, во всех театрах шла.
Я за театральной жизнью не очень внимательно слежу, больше всего с ребятишками, то в ТЮЗ, то на оперу пойдешь, то "Щелкунчика" посмотришь, сильней всего мне "Спящая красавица" нравится, три раза смотрел... А вот за одной фамилией режиссера, Жулак фамилия, очень внимательно слежу. Он у нас работал. Года четыре во внутренней охране был, потом недолго на оперативной работе, и все время в самодеятельности, постановки к праздникам, сценки смешные, так и пошел-пошел, в театральный институт поступил или пристроили, уж не знаю, но отучился, все как полагается... Встретил я его, был такой плюгавого вида и морда, как у злого мопса, и смеялся не как люди, а как воробей охрипший: хри-хри-хри... А тут гляжу: веселый, счастливый, пальто нараспашку, прямо на улице руки раскидывает: "Здравствуй, друг!" - и смеется так, что прохожие оглядываются, для них и смеется... Я как-никак боевой штык, мне завтра, может быть, с врагом лицом к лицу опять встречаться и незачем совершенно на шумной улице вот так вот на себя внимание обращать. Во мне хоть и более ста восьмидесяти сантиметров, но я умею быть незаметным. Но это к слову. "Ну, как вы там"!" - Жулак интересуется. Здрасте!.. Что значит "как там?"? Или он вправду ждет, что я ему сейчас оперативную обстановку буду докладывать, или мероприятия "по режиму", или кадровые новости? Я его спрашиваю: "Уточни - где там и что тебя конкретно интересует?" Смеется. "Меня, говорит, вспоминаете?" Здесь разговор другой, конечно, говорю, следим внимательно... Он на цыпочки приподнялся и мне прямо на ухо: "Пасете, значит?" - и опять смеется. "Брось, - говорю, - про свои успехи расскажи". Шекспира он постановку делал, то ли "Сон в летнюю ночь", то ли "Двенадцатая ночь". Я его спросил на подначку: из нашей жизни ничего не хочешь поставить? "Heт, - говорит, - у меня дарование комедийное". Да, пожалуй, с комедийным дарованием надо что-нибудь из колхозной жизни или про ученых... Потом он еще "Ночной переполох" ставил спектакль. Наши обратили внимание, что ему нравятся названия, где слово "ночь" присутствует, словно память о тех временах, о молодости своей, когда ночью самая-то работа и была".
IIIII
Санкт-Петербург
X
IIIIII
IIIIIII
X