© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
главная страница афиша пресса сотрудничество гостевая книга
спектакли новости   контакты карта сайта
СОДЕРЖАНИЕ
МИХАИЛ КУРАЕВ. НОЧНОЙ ДОЗОР
      "...Я заметил, что белой ночью все неустройство жизни  будто замирает, наружу не прет, прячется, не видно его,  покой и на людей, и на природу сходит... В белую ночь даже дождик, ветер сильный, циклоны разные - большая редкость. А погодка питерская, сам знаешь!.. Или взять ти­шину... Может быть, самая мудрая вещь на свете. Я тогда Богом немного увлекался, влюблен был в одну монашенку, так от тишины этой чего только не напридумываешь. Раз показалось: если затаю дыхание, услышу, как от земли к небу молитвы разных людей тянутся, тех, у кого в силу ограниченности сознания уже нет надежды на милость и справедливость на земле. Мелкая волна хлюпает у прибреж­ных камней, а я в этом плеске слышу бабки-покойницы молитву, она подолгу на коврике у киота на коленках стояла и хлюпала своим мокрым ртом слова молитвы. Сколько раз я ни пытался слова разобрать, ничего понять не мог, кроме "Господи, помилуй..." Дразнил я ее, что непонятно говорит и милости ей не будет. Она зыркнет глазом и пальцем в меня: "Все Бог слышит, все слышит!.. " Раз, помню, на вахте подумал, что в такую ночь, наверное, отпускает Бог из чис­тилища души праведников, чтобы могли они взглянуть на оставленный ими мир и утешиться: нет праведникам места на земле, их место в царствии небесном, - и представлял себе, как в умилении и скорби неизреченной возвращаются эти души на первых солнечных лучах в свою небесную обитель ожидать Страшного суда.
       Или чайку возьми. Глупейшая, ерундовая птица, в срав­нение даже с воробьем не идет, а ночью и они в какую-то другую жизнь погружены, не вздорничают, на камнях стоят, как мраморные слоники на полочке. Взлетит вдруг одна, сделает кружок-другой, поскрипит что-то свое и снова на камень... Привык я уже к этим ночным их коротеньким полетам, а тут вдруг одна снялась и пошла, и пошла, все выше, выше... Чайка только на перелете высоко идет, а так у них полеты вроде куриных, а тут - вверх, вверх! И кричит, кричит!.. Ну, думаю, душа чья-то... Только подумал, в этот миг она разом вся красной стала, словно сердце у нее лопнуло, и летит она, кровью облитая, криком исходит, и все вверх, вверх, вверх… Ух ты черт, не по себе стало... А товарки ее стоят себе, не шелохнутся, сбизонились, носы подтянули... Поднял к глазам бинокль, а она уже вся белая. Да такая белая, будто внутри ее свет вспыхнул и стала она вся прозрачной, как святая душа, белизной светится... Чувствую, как у меня под форменкой колыхнулось что-то, словно сам я вырвался откуда-то и лечу, лечу, и нет мне ни запрета, ни помех, хочу - к солнцу, а захочу, так и еще дальше! Повел биноклем в сторону, в одну, в другую... Вот и судьба моя! Этак кабельтовых в шести-семи что-то на воде болтается. То видно, то не видно. Ветерок легкий прошел, волны нет, а словно дрожь на воде, будто зябко ей... Вроде пропало. Стал опять чайку свою вверху искать, сколько глаза ни пялил, как сгинула. На воду смотрю, вроде опять что-то такое... Голова не голова, может, и топляк, дело обычное. У нас двойки тут стояли. Я Фролову говорю, мы вместе в ту ночь дневалили, схожу, говорю, посмотрю одно дельце. Пошел на двойке, даже поплутал немножко, створы взял приблизитель­но, а тут снова ветерок, да чуть уже порывистый... Нашел! Небольшой такой буек. Потянул. Веревка тянется, шнур швед­ский. Длинная веревка. Мотал, мотал, потяжелело. Вытянул. На веревку пять банок привязано. Банки знакомые, эстонская контрабанда. Банки цинковые, запаяны, а в них деревянный бочонок. Чудесный спирт. Короче, четыре банки я в угольную яму пристроил, а одну понес и доложил. Так и так, обна­ружена контрабанда. Доложили выше. Ждали поздравления и благодарности от трудового народа, как тогда говорилось. А оттуда, от лица руководящих товарищей, спрашивают: где еще четыре банки?
       Оказывается, это они сами, сукины дети, устроили кон­трольную проверку нашему посту.
       Вызвали меня, и началось. Я стою, только слушаю. Пока из мати в мать меня крестили, было время оглядеться и обдумать, сообразить. "Оборвались", - говорю. "Что оборва­лось?!" - орут. "Контрольный груз, -  говорю, - оборвался".
       Приумолкли. Задумались. Стали при мне договариваться, как актировать пропажу. Друг на друга вскидываются. Тут один на меня уставился, Пизгун фамилия, человек с большим прошлым. Смотрел, смотрел и говорит: "Как же тебе, сукину сыну, удалось веревочку порвать?" - "Зацепилась, - гово­рю, - за какой-либо предмет на дне..." - "Нет, - говорит,­ - я про другое тебя спрашиваю, ты мне детские глазки свои не топорщь! Этой веревочкой можно барки чалить, как тебе порвать ее удалось?" - "Вот так, - говорю и показываю руками рывок. "А мы сейчас посмотрим, как это ты руками такие веревочки рвешь!"
       Я не из робкого десятка, а слегка от страха вспотел. Все на меня уставились, а Пизгун за веревкой пошел, принес моток шведского шнура. "Она?" - "Она", - говорю. Я и сейчас еще не слабак, а тогда и моложе был, и росту во мне хорошо, кулаком мог гвозди забивать, а сдрейфил. По­тянул веревочку руками, а ее, тяни не тяни, и вдвоем не осилишь. "На рывок надо, как тогда..."
       Стали смотреть, к чему привязать. А к чему в кабинете привяжешь? К несгораемому шкафу не привяжешь, к столу не привяжешь. Печка в углу стояла, за нее не зацепишься... Придумал один  к дверной ручке привязать. Ручка мощная, то ли бронза, то ли чугун, дом старинный, дача бывшая, богатая. Ручка вполне солидная. Привязали. Стоят, на меня смотрят. Нет, думаю, меня за рупь за двадцать не возьмешь. "Зря, - говорю, - человеку не верите..." И рванул. От души рванул, себя не пожалел. Можешь себе представить, с одного рывка оторвал ручку вместе со значительной частью двери. Филенку снес начисто. Они онемели, а я смотрю как ни в чем не бывало и говорю для иронии: надо бы к чему покрепче привязать... Что поднялось!..
       Думаешь, дело тем и кончилось? Если бы! К угольной яме подойти боюсь. Богатство такое под боком, а хожу, как ангел, трезвый. И нервничаю. Спать не могу. Как аврал угольный, только доглядывай… Как бункеровка, так сердце обмирает...
       Все решилось простым способом. Подошел ко мне этот, который решил веревку испытать, Пизгун, и говорит так, будто мы с ним пайщики: "Мне, - говорит, - надо две банки, остальное не интересует. Не пожалеешь. Видишь пожарный ящик с песком?" - "Ну вижу". - "Завтра утром раненько-­раненько я оттуда достану две банки. Две, понял?" - по­вернулся и ушел.
       Стал я соображать. Попрусь к ящику - меня повяжут. Нехорошо. Не выполню просьбу - тоже нехорошо. Я не жадный. И спирт этот что мне, торговать? Но, с другой стороны, голову в петлю совать не хочется... Отозвал Фролова, говорю: так и так, есть припасец, но за мной - глаза. Надо перепрятать. Идешь в долю. Две баночки я перепрятал сам, а на оставшиеся Фролова навел. В назначенный час были они в ящике с песком. Никто Фролова не останавливал. Мог бы и сам все сделать, только осторожность меня никогда не подводила. А крохоборить в таких делах нельзя. Месяц про­шел, Я уже стал думать, что меня на пушку словили. Нет, вызывают в тот самый кабинет, где я дверь порушил, и спрашивают, как я отношусь к службе в органах. Я отвечаю - как к высокому долгу и почетной обязанности каждого граж­данина.
       Стали спрашивать. "Главный лозунг периода реконструкции?" Отвечаю четко: "Наступление по всему фронту..." "Что есть смерть для наступления?" Отвечаю: "Огульное продвижение вперед есть смерть для наступления". "Что такое репрессии в области социалистического строительства?" И об этом во всех газетах полно. "Репрессии в области соци­алистического строительства являются элементом наступления, но вспомогательным". И последний вопрос помню: "Где живет и подвизается наша партия?"
       А я как раз знал! "Наша партия живет и подвизается в самой гуще жизни, подвергаясь влиянию окружающей среды". "Чьи слова?" Впору пионера спрашивать... "Слова товарища Сталина".
Переглянулись, головами покивали, полистали личное дело мое тоненькое, и, не подмигни мне товарищ Пизгун, я бы, честное слово, никакой связи с ящиком с песком не нашел бы...
Так вот и началась у меня новая судьба, новые странствия.
Я же и на Севере был, и на Дальнем Востоке, хоть и немного, встречи были с разными людьми и множество разных не­ожиданных случаев. Может быть, и не ящик с песком свою роль сыграл. Я за год до того рейсом на Игарку ходил. В Питере безработица, так для порядка вывезли городовых, полицейских бывших, проституток и привлеченных за при­надлежность к дворянству. Там они все и остались. А рейс был по-своему незабываемый… Вообще с моей биографии свободно можно роман писать...
       Воробьи-то, воробьи-то расчивикались... Э-э... да скоро и трамваи пойдут. Слово за слово, и ночь пролетела.
       Мне чем нравится под праздник дежурить? Под праздник всегда после зимы окна моют, и здесь, на фабрике, и в управлении. А занавески, заметил, не вешают. В стирке они еще, что ли? Только всегда дня три-четыре стоят окна вы­мытые и без занавесок. Лучшей красоты не знаю, чем хорошо вымытое окно! Будто не в стене, а в душе у тебя чисто и прозрачно. Через чистое стекло и жизнь за окном кажется и ясной, и веселой...
       Нет, что ни говори, есть в ленинградских ночах что-то исключительное, мечта какая-то над городом разлита... Ти­шина. Будто и не было ничего ни худого, ни мрачного, будто все еще впереди, будто жизнь только еще начинается; облака, смотри, тоненькие, как бумага, лягут на землю, как чистые листы, садись и пиши жизнь набело... А чтобы подумать, что делаем, куда идем, - белая ночь дана. Сиди и думай, не в потемках ночных, не в комнатах прокуренных, а вот так - в тишине и засветло, когда все кругом видно, и день только еще наступит...
Это что ж, смена уже снизу звонит? Никак у нас часы с тобой поотстали? Смотри-ка, и вправду стоят!.."
IIIII 
Санкт-Петербург
XIII
IIIIII
IIIIIII
<<  вернуться к началу  <<
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
Ленинград
1988