Олег Дмитриев: "Надо говорить..." Беседу ведёт Елена Седова
                                                             
// "Зрительный ряд" №19 (63), 1-15 декабря 2008 г.

27-го декабря на сцене Музея Достоевского состоится премьера Авторского театра "Мандельштама нет" по воспоминаниям Надежды Мандельштам. Режиссер Олег Дмитриев. Играет Галина Филимонова.


- Олег, Ваш новый спектакль называется "Мандельштама нет" , и он складывается не столько о судьбе Осипа Мандельштама, сколько о людях, допустивших его гибель. Спектакль такого трагического мироощущения, наверное, не может создаваться только «из книг», он возникает из мыслей, связанных с тем, что происходит рядом с Вами, из какого-то личного опыта?

- Я буду несколько осторожен в отношение того, что происходит сейчас вокруг нас. Трудно увидеть всё и сразу. Это было трудно даже Мандельштаму. Он, по словам Надежды Яковлевны, кое в чём "ошибся", определив в десятые годы двадцатого века прошедший девятнадцатый век, как недостаточный с точки зрения государственности, способной вести "в светлое будущее". Он сказал тогда:

"История — это лестница Иакова, по которой ангелы сходят с неба на землю. Священной должна она называться на основании преемственности духа благодати, который в ней живет".

И Надежда Яковлевна - жена его, его конфидент  в самом подлинном смысле слова, спустя примерно полвека комментирует:

…он понимал культуру как идею, дающую строй и архитектонику историческому процессу... Он говорил об архитектуре личности и об архитектуре социально-правовых и экономических форм. Девятнадцатый век отталкивал его бедностью, даже убожеством социальной архитектуры, и он говорил об этом в статьях. В демократиях Запада, высмеянных еще Герценом, Мандельштам не находил гармонии и величия, к которым стремился. Ему хотелось отчетливого построения общества, "лестницы Иакова"…

Этот фрагмент не войдёт в наш спектакль, потому что невозможно, физически не удастся охватить всё, что связано с историей уничтожения (или, допущу и такую безумную мысль, самоуничтожения) Мандельштама, даже в изложении самого настоящего, самого достоверного и самого подлинного свидетеля – Надежды Яковлевны Мандельштам… Нет, не получится рассказать всё, как было… Но вот, что ещё Надежда Яковлевна сообщает и свидетельствует:

Современность напомнила Мандельштаму Египет и Ассирию, но он еще надеялся, что будущие монументальные формы надвигающейся государственности будут смягчены гуманизмом.
Сохранились две фотографии Мандельштама. На одной - еще молодой человек в свитере, у него озабоченный вид и серьезное лицо. Этот снимок сделан в 22 году, когда он впервые открыл ассирийскую природу нашей государственности. На втором снимке - старик с бородой. Между этими двумя фотографиями прошло только десять лет, но в 32 году Мандельштам уже знал, чем обернулись его юношеские мечты о красивой "социальной архитектуре", авторитете и преодолении наследства девятнадцатого века.

Я вольно цитирую, но суть стараюсь передать. Мне кажется (дай Бог, чтобы я ошибался), что мы все сегодняшние, и я лично, наследуем ген того заблуждения Мандельштама, который обернулся катастрофой советизма. "У нас была великая эпоха"? Разве так? У нас была катастрофическая эпоха, во многом позорная. До тех пор, пока мы не признаем, а самое главное, не почувствуем свой позор, следует считать, что эта эпоха длится… Вот почему я остерегаюсь формулировать содержание того, что происходит сегодня. Мне кажется, что государство осталось совершенно таким же, каким было в эпоху уничтожения Мандельштама. И если уж говорить о людях, допустивших это уничтожение, то я каким-то странным, иррациональным, наследственным образом ощущаю себя среди них. Потому так и хочется рассказать нашу историю "Мандельштама нет". Какая-то личная необходимость…

- Олег, какую информацию для Вас содержит этот самый "ген"? Ведь это же не просто советская идеология, не только желание "сильной руки", самое, кажется, очевидное проявление "советскости", (оборачивающееся СЕГОДНЯ возможностью появления имени Сталина на третьем месте в каком-то народном конкурсе "ИМЯ РОССИЯ"), но и другие пороки сознания?

- Это очень трудный вопрос. Для меня трудный… Всё очень личное… Мне кажется, что этот пресловутый "ген" (ну так уж я, далеко не оригинально, приблизительно обозначил нашу "мутацию") – это удавшаяся попытка советской системы востребовать в человеке ложь. И затем, применяя обычные, веками проверенные и вновь открытые изуверские методы почти мгновенного обращения человека в "лагерную пыль" лишили нас инстинктивного стремления к правде, всерьёз-то говоря, – к Истине. Кажется, есть некое триединство Красота-Истина-Совесть… Вот это-то и изничтожалось со всей яростной талантливостью Лубянки. Результативно уничтожалось! И результат достигнут. Ген "Красоты-Истины-Совести" замещён суррогатом. Каким? Мне трудно точно сказать: это же про себя… Анна Андреевна Ахматова говорила:

…Кто раз проглотит суррогат, навсегда как отравленный...

Знаете, если однажды читал с трибуны пусть самого местного съезда КПСС:

"За свет звезды кремлёвской негасимой,
За солнечные зори над страной
Любимой нашей Родине спасибо,
Спасибо нашей партии родной!..",

то, даже если это было в детстве, полуосознанно, после, когда мозги включаются, нужна некоторая "реабилитация" Совести, чтобы иметь право по законам Красоты произнести некое подобие Истины:

Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит, —
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б, —
Я не смолчу, не заглушу боли,
Но начерчу то, что чертить волен…

Смочь бы когда-нибудь так сказать… Или по-настоящему "родить" такой текст Мандельштама на театре… Возможно, это означало бы способ "испорченный ген" заместить… временно…
А пока… Мы играли только что в Москве спектакль "Бесы". От лица Петра Верховенского я говорю в этом спектакле:

Слушайте, мы сделаем смуту. Я же уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. А знаете ли, что мы и теперь уже ужасно сильны? Наши не те только, которые режут или жгут или делают классические выстрелы. Такие только мешают. Слушайте, я их всех, всех сосчитал… О, наших много, ужасно много и сами того не знают!..

Говорю и вздрагиваю не только потому, что движение "Наши" (остроумно, на мой взгляд, прозванное "нашистами") так отчётливо рифмуется с "нашими" из "Бесов" Достоевского, но ещё и потому, что только "испорченный ген", про который мы с Вами в этом разговоре пытаемся хоть что-то понять, может позволить не заметить такого тенденциозного сходства…

- Вы предположили возможность истории самоуничтожения Мандельштама. Я думаю о праве художника, человека гениально одарённого, распоряжаться своей жизнью… Невозможно не думать о том, что, не лучше ли было в чём-то пойти на компромисс, но не погибнуть в лагере в расцвете лет, а написать ещё две-три книги стихов, создать гениальные произведения…

- Осип Эмильевич пытался и "пойти на компромисс", и спастись… Он не был "профессиональным самоубийцей"… Были и стихи о Сталине. Надежда Яковлевна решилась и на то, чтобы донести до нас "Оду":

Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

Я б несколько гремучих линий взял,
Все моложавое его тысячелетье,
И мужество улыбкою связал
И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили:
Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин,—Джугашвили!

Я цитирую с пропусками…
Многие люди "говорили с вождём". Кто-то на расстоянии: "Уйдите из моей головы, Иосиф Виссарионович!" Кто-то вблизи, по телефону, принимая звонки Сталина. Это и дошедший на почве страха расправы до «почечной недостаточности» Булгаков, и совершенно перевёрнутый звонком вождя Пастернак… Не знаю… Думаю, дело ещё и в личности художника, в личности Мандельштама. Не только в масштабе таланта, дара, который, несомненно, крупен, велик, но и в индивидуальных особенностях. Характера тоже. Мандельштам, как мне кажется, был и "пижоном", в том числе. Только не поймите меня, пожалуйста, превратно: "пижоном" в каком-то невинном и прекрасном смысле слова, совсем не в современном ругательном. Его неистовая открытость, его, своего рода, поза, бравада, повышенная нервозность… Даже в пресловутой истории с пощёчиной Алексею Толстому, о которой уже тома написаны… Но ведь почти никто никогда про себя не знает, насколько он одарён. И что делать с этим даром. Есть, вероятно, художники-подвижники, осознающие путь и проходящие его последовательно от начала и до конца… Может быть, это Иисус Христос?.. Моление О Чаше… Но и Он не предвидел в той мере, как это произошло в реальности, "святой инквизиции", "варфоломеевской ночи", изничтожения старообрядцев… А уж он был, да простит меня Господь, художником из художников, сотворившим ни много ни мало, а современную европейскую цивилизацию… Если бы нам достало сил сохранить её и развить вслед Завету… Мало кто предвидит свой Крестный Путь. Это редко и странно. Просто Художник порой выделывает всякие слова и прочие "пассы". Мне кажется, Мандельштам был именно таким. Ткал из себя, как из шелковичного червя, красоты стиха. Но стих всякий раз означал что-то. Для самого Мандельштама, прежде всего. Например:

Что делать нам с убитостью равнин,
С протяжным голодом их чуда?
Ведь то, что мы открытостью в них мним,
Мы сами видим, засыпая, зрим,
И все растет вопрос: куда они, откуда
И не ползет ли медленно по ним
Тот, о котором мы во сне кричим, —
Народов будущих Иуда?

- Мандельштам не знал своего конца? Не только предчувствием Художника, но, даже повинуясь некоторой бытовой логике? Дыхание перехватывает от того, как Надежда Яковлевна пишет: «Как могли мы жить и смеяться, хотя всегда знали, какой нас ждет конец?» Как почти буднично возникают в тексте Надежды Яковлевны, и от этой будничности ещё более кошмарные "бритвочки", пристроенные в подошве знакомым сапожником.

- Ох, кажется, в этом и состоит совершенно непредсказуемая острота жизни. Даже Надежда Яковлевна, уже знавшая о своём муже к моменту ареста 34-го года многое или почти всё, не имела представления о том, что Мандельштам купил себе острые "бритвочки" и пристроил их в подошву башмака на случай ареста… Было ли это предчувствием Мандельштама? Он ведь уже "разболтал" свои "стишки", как он любил говорить:

Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, –
Там припомнят кремлёвского горца…

Скорее, это было какое-то фатальное влечение к разговору с "кремлёвским горцем". Так были устроены то время и та жизнь (а наша сегодняшняя?!), что в голове всё время сидел тот, чьи "слова, как пудовые гири верны". И чтобы избыть его из своей головы, вырваться из плена навязчивого страха, Мандельштам совершил шаг, о котором Пастернак сказал, что это не факт поэзии, а факт самоубийства. Я опять вольно пересказываю… Но мне кажется, что прав Пастернак. Мандельштама охватила паника, и он спровоцировал разговор с вождём. Таким безумным, совершенно безумным образом. Устно опубликовал "провокационные" стихи о Сталине. Мандельштам чувствовал удавку на шее. За многое предыдущее, за инакомыслие, вообще за то, каков был, за то, что не сумел освоить-присвоить современный ему шаблон, за то, что инстинктивно отталкивался от лжи, двуязычия… Особенно на фоне учащающихся арестов. Но чтение "в узком кругу" стихов о Сталине, конечно, не могло не быть истерической провокацией доведённого до смертной паники человека. Какое уж тут предвидение или предчувствие гибели? Это очень естественная ситуация, мне кажется… В этом её сверхъестественный ужас, который трудно передать…

- Олег, в разговоре о своих спектаклях Вы часто употребляете слово "послание". К кому, в первую очередь, обращено Ваше нынешнее послание? К тем, чей взгляд на жизнь, чьё мироощущение Вам близко? Или Вы допускаете возможность достучаться до тех, кто, говоря словами Надежды Яковлевны Мандельштам, "идут в будущее, не осознав прошлое"?

- Да у меня спектаклей-то пока в буквальном смысле "раз-два и обчёлся"… Но если говорить о сути того, что манит, без чего кажутся неинтересными любые "кунштюки", то да – это послание. Или, менее пышно выражаясь, – тема. Единственное, что по-настоящему интересно, на мой взгляд, в жизни, в искусстве, в их соприкосновении – это тема: то, ПРО ЧТО ты живёшь. Это странно звучит: мы, когда живём, вряд ли знаем, ПРО ЧТО нам жизнь досталась. Но в художественном творчестве без этого никак. И даже в поэзии, которая – высшая форма вербального искусства и при этом немыслимо спонтанна. Даже у чрезвычайно "противоречивого" или, лучше сказать, "неодинакового" Мандельштама, мне кажется, было своё парадоксальное ПРО ЧТО. Надежда Яковлевна говорит, что губы – орудие производства поэта: ведь он работает голосом. Рабочий топот губ – это то, что соединяет работу флейтиста и поэта.

Флейты греческой тэта и йота —
Словно ей не хватало молвы —
Неизваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы.

Как бы она ни зрела и не маялась, она зачем-то и куда-то шла, позволю себе предположить… Это и есть ТЕМА.
Кому хотелось бы рассказать, адресовать? Прежде всего, – самым юным, сегодняшним двадцатилетним. Мне, к сожалению, удалось что-то начать понимать в жизни, книжки настоящие читать только лишь на этом рубеже 17-19 лет… Сегодня время течёт быстрее, возможно, мозги созревают раньше… Интернет…
Некоторое время назад у меня был крошечный опыт занятий со студентами на курсе Льва Абрамовича Додина. Курс, как мне кажется, по праву может называться курсом "Жизни и судьбы", как были в свои годы курсы "Братьев и сестёр", "Братьев Карамазовых", потому что итогом этого последнего пока выпуска Додина стал спектакль по одноимённому роману Василия Гроссмана – "Жизнь и судьба". Так вот мне кажется, что наши ребята-выпускники почувствовали и пережили что-то связанное с памятью и совестью, не только из Интернета, при всём моём уважении к сети. Побывав в Норильске и Освенциме, перелопатив за три с лишним года тома хорошей и страшной литературы, они по-настоящему столкнулись с ТЕМОЙ. Им было по 20 лет…
Сейчас Галина Ивановна Филимонова, с которой мы вместе пытаемся трудиться над идеей возможного и, надеюсь, неизбежного спектакля "Мандельштама нет", преподаёт актёрское мастерство на курсе Юрия Михайловича Красовского. И у неё в учебной аудитории есть те, кто, по справедливо приведённым Вами словам Надежды Яковлевны, "идут в будущее, не осознав прошлое". Но всё же нам с Галиной Ивановной кажется, что ответственность за возможное беспамятство на нас. Мы ищем адресата нашей темы… И всё-таки, обнаруживаем, что это некое МЫ, про которое у Мандельштама сказано:

Мы живём, под собою не чуя страны…

Не исключено, что это "подзаголовок" спектакля… Но это не стоит писать в афише… Если бы нам удалось сделать так, чтобы это было ясно… Тогда и подзаголовок не нужен.

- Думаю, что зрители спектакля "Мандельштама нет" самой темой будут вынуждены примерять на себя ситуации, возникающие на сцене. Вы рассчитываете на такое восприятие? Работая над спектаклем, Вы примеряете его на себя?

- Конечно. По-другому и невозможно. Какой смысл рассказывать о том, что тебя лично не волнует, не задевает, о тех, на чьё место ты себя не ставишь? Какой смысл играть и показывать что-либо без надежды, что смотрящие поставят себя на место того, кто живёт на сцене? Тут как раз всё ясно… Сложность в другом. Дать ответ на вопрос: "А как бы я поступил на месте Мандельштама на допросе, когда следователь выложил на стол экземпляр стихов о Сталине, никогда не записывавшихся самим Мандельштамом? Стал бы я под тем или иным нажимом называть имена слышавших эти стихи от меня, автора???" Не знаю…

- Может быть, я не права, но мне подчас кажется, что не так уж важно думать о поведении, как Вы говорите, "под тем или иным нажимом". Действительно, никто не знает, как бы он поступил на месте Мандельштама, Мейерхольда, Николая Гумилёва... Но мне кажется, что отваги на баррикадах или под пытками, важнее гражданское мужество, которое каждому человеку приходится проявлять изо дня в день. Промолчать или поддержать кого-то, пусть наперекор большинству; махнуть рукой или попытаться отстоять какие-то важные для тебя идеи, принципы… Проще говоря, поступить по совести или - нет.

- Лена, Вы ведь сами понимаете, О ЧЁМ говорите… Смахнуть одним вопросом или отсутствием ответа на него ту боль, что не мог стерпеть пытаемый Мейерхольд, тот ужас, от которого сходил с ума умирающий от голода Мандельштам, тот миг немоты широко раскрытого рта, когда выстрелили в Гумилёва… Это ведь немыслимо… Какие поступки? Люди пытались выживать, когда им отказывали в праве жить. Это тоже гражданское мужество. Советский писатель Павленко, присутствовавший на допросе Мандельштама "на экскурсии", из любопытства, потом рассказывал всей Москве, что "в лифте, когда Мандельштама везли на этот допрос, тот от страха упал, забился в припадке" (Павленко сказал: "Мандельштам, Мандельштам, как вам не стыдно!"), рассказывал, что "у Мандельштама во время допроса был жалкий и растерянный вид, брюки падали - он все за них хватался, отвечал невпопад – ни одного четкого и ясного ответа, порол чушь, волновался, вертелся, как карась на сковороде". Кто из двух писателей проявлял гражданское мужество?.. Уж точно не Павленко!.. Судить я не могу. Только всякий раз просыпаюсь в ледяном поту, если мне это снится. Потом иду на репетицию "Мандельштама нет" и снова задаю самому себе все те вопросы, которые Вы сформулировали… Это я и пытаюсь называть "поставить себя на место…" Да Боже упаси нас всех оказаться на этом месте!.. И всё же попытка представить себя там – один из способов получить ЗНАНИЕ о том, что было и как было, чтобы и изгнать страх, накопленный десятилетиями моих предков, изведавших государственного лиха, и покаяться… Хотя бы перед самим собой… Я уже говорил про это…

- Олег, наше с Вами поколение едва ли не первым произведением Мандельштама узнало и выучило запрещённое "Мы живём, под собою не чуя страны…" Как же так случилось, что это же поколение, эти же "мы" допустили ситуацию, при которой, по Вашим словам, "Мандельштама нет, а сила, убившая его, есть"?

- Я не рискну взять на себя право установить диагноз. Нет у меня этого права. Могу лишь размышлять о том, что в 45-46 годах прошлого века состоялся Нюрнбергский процесс, признавший деятельность нацистской партии преступлением против Человечности. Уже почти невозможно предположить, что когда-нибудь состоится процесс, который сможет объявить о преступлениях против Человечности, совершённых Коммунистической партией Советского Союза. Миг истории, когда это могло произойти, упущен. Навсегда ли? Не знаю… И я согласен с Надеждой Яковлевной Мандельштам, которая свидетельствует:

Надо подводить итоги, когда эпоха, созревавшая в недрах прошлого и не имеющая будущего, полностью исчерпана, а новая еще не началась. Этот момент почти всегда упускается, и люди идут в будущее, не осознав прошлое.

Понимаю пока только одно: надо говорить. Кто-то услышит, убеждён…
главная страница
сотрудничество контакты
гостевая книга карта сайта
спектакли
афиша
новости
библиотека
© Авторский театр - Фонд реализации проектов и программ - 2009
Санкт-Петербург