Светлана Щагина. Идея и последствия
                                           
// Петербургский театральный журнал. Блог, 6 декабря 2011 г.

Белорусский писатель и журналист Светлана Алексиевич много лет создает книги-оратории о жизни и смерти (в «Чернобыльской молитве» звучат голоса жертв катастрофы, в «Цинковых мальчиках» — матерей, чьи дети погибли в Афганистане). «Зачарованные смертью» (1994) — документ того же порядка. Это рассказы-монологи неудавшихся самоубийц (или же, в случае «удачи», — монологи их друзей и родственников) из бывшего СССР. «Безногий фронтовик, кавалер орденов Славы, расстрелял из обреза мирно обедавших в частном кафе; старая большевичка вскрыла вены: рухнул мир ее нерушимых представлений; бывший воин-„афганец“ пытался сжечь себя на площади». То, что самоубийцы из Союза, — принципиально. Большая часть из них — люди, намертво сросшиеся с идеей коммунизма, трагически не принявшие новый, возникший на развалинах утопии, мир.

Режиссер Олег Дмитриев выбрал из книги один монолог и на его основе написал камерную пьесу про феномен загадочной русско-советской души. Идея и последствия — ключевые слова этого сочинения.

В спектакле три героя — мать, сын, дед. Мать, Анна, родилась в 1938 году в лагере для врагов народа. Затем — детдом, любовь к Родине/Сталину, вера в светлое будущее, печальная жизнь с вернувшейся из двенадцатилетней ссылки мамой, замужество, рождение сына, крах СССР, одиночество, попытка самоубийства. Сын Анны стал летчиком (в то время — профессия-мечта), но распрощался с романтизмом во время афганской кампании. В новое время он — успешный бизнесмен, мечтающий сделать переливание крови (только бы в жилах не текла рабская, советская). Дед — ветеран НКВД (врагов народа он расстреливал так часто, что отнимался указательный палец — врачи прописывали массаж суставов), и, по иронии судьбы, — отец главной героини (в конце спектакля он исповедуется внуку в грехах, не подозревая о родстве).

Каждый из героев по очереди расскажет о своей судьбе внутри этой страны, задаст проклятые вопросы и не найдет ответа.

Глаза актрисы Анжелики Неволиной, играющей роль матери, застилают слезы — счастья, восторга от прошлого, преклонения перед ним. На лице — истовость веры, фанатизм любви (не к конкретному человеку, мужчине, ребенку, — к идее) и еще — страх, беззащитность, ужас, онемение — когда над идеей надругались, уничтожили. Идея (особенно приправленная страданиями), возвышала маленького человека, заменяла семью, оправдывала любую кровь. Идея осмысляла и объясняла жизнь. Сама становилась жизнью. Идею отняли. Жить стало плохо.

В спокойном внешне сыне (Владимир Селезнев) — негодование на мать, на ее нелепый пафос («Зачем ты нам это рассказываешь? Признаешься зачем? Ведь стыдно! На вас, как на лягушках, поставили бесчеловечный опыт. Унизительный. <…> А вы гордитесь, что выдержали?! Остались живы?! Лучше бы умереть! А теперь ждете сострадания. Благодарности. За что?»).

Дед (Сергей Козырев) — серый кардинал, матерый волк. Жизнь кроил, отчетливо осознавая свою роль палача и жертвы (от постоянных, как ритуал, убийств — этих экспериментов с формой — само твое содержание, твоя душа изменяются) одновременно. Человек этот, умный и злой, не был опьянен идеей, но из страха спешно лег под нее. Даже попытался получить удовольствие.

Родные по крови люди разобщены в спектакле с самого начала, мизансценически. Мать сидит на стуле или стоит у пианино, выбирая из вазы клюкву (в детстве та помогла ей выжить в лесу). Сын — поодаль от матери в офисном кресле. Дед — тот, кто не вступился за жену, когда ее отправляли в лагерь (он, правда, не знал, что та — беременна) — в глубине сцены, в инвалидной коляске. Так же разобщены и голоса героев — они ни разу не сходятся в прямом диалоге.

«Зачарованные смертью» — завершающая часть триптиха «Мы живём, под собою не чуя страны…».

По форме постановка Дмитриева лаконична. «Детективная» линия сюжета предсказуема (то, что старик на коляске — отец героини — ясно едва ли не сразу). Ценно содержание спектакля, а именно его текст, кровавый и мощный, что так верно озвучивают актеры. И важна жизнь этого текста в зрителе.

Хотя мои ровесники и те, кто чуть младше, слушают этот политический и личный текст скептически. Говорят, что им много текста и мало режиссуры. Не знаю, продолжается ли жизнь текста в них. Но это продолжение — принципиальная и самая главная в работе Авторского театра вещь. Особенно сегодня. Когда кажется, что все возвращается, когда конфликт с властью, более не поддерживаемый идеологией (просто потому, что нет ее) принял, наконец, открытый характер.

К слову: недавно разговариваем с бабушкой подруги. Добрейшей души человек, не наживший за многие десятки лет ни гроша но, как и рекомендовала великая эпоха, вполне счастливый своим бессребреничеством. Временами любит ностальгически помянуть СССР в духе «как хорошо мы плохо жили». Посетовать, разумеется, что «былого не воротишь». Но когда мы интересуемся, как во всю эту милоту равенства-братства вписываются темные дела великой державы (с ее репрессиями, культом, идеологией), взгляд бабушки из прозрачного становится непроницаемым, в голосе звучит сталь: «раз кого-то забрали, значит, он сам был виноват. Хороших людей не брали, я такого не помню».

Она — не помнит.

Вот так.
главная страница
сотрудничество контакты
гостевая книга карта сайта
спектакли
афиша
новости
библиотека
Санкт-Петербург
© Авторский театр -  2009